Книга Жена криминала, страница 48 – Маша Драч

Это пугает меня до такой степени, что я едва остаюсь в сознании. Была уверена, что после Кудашевского меня никто не сможет так напугать. Но между мной и Зимой слишком много личного. А это… обезоруживает и делает непростительно уязвимой.

Мы молча заходим в лифт. Я стараюсь следить за тем, чтобы между нами было как можно больше свободного пространства.

Пытаюсь придумать какую-нибудь реалистичную отговорку, но понимаю — поздно. Витя не поверит ни в одну из них. Как дальше действовать — не понимаю.

Тупо пялюсь на носки своих туфель, как какая-то провинившаяся, блин, школьница. Мажу быстрым взглядом по профилю Зимы, отчего внутри всё вздрагивает.

Уже и не знаю, чьего гнева стоит больше бояться: его или Кудашевского.

Лифт плавно останавливается, и мы выходим на этаже, где вместо привычного ряда номеров есть всего несколько дверей: две из них ведут в служебные помещения, а другая — в кабинет Вити.

Мы молча заходим внутрь. Зима идет к своему столу, сбрасывает на спинку кресла пиджак и подходит к панорамному окну. Стоит так несколько секунд, затем разворачивается ко мне лицом.

Эмоции зашкаливают до такой степени, что мне становится жарко в шелковой блузке и легких брюках. Чуть оттягиваю высокий воротник. Чувствую, как атмосфера в кабинете накаливается. С каждой новой секундой она преодолевает всё новую и новую отметку.

— Можешь ебаться, любить и благодарить Кудашевского сколько угодно, Поль. Но своего ребенка я рядом с ним не оставлю.

— С чего ты взял, что она — твоя? — спрашиваю одеревеневшими губами.

— Да ты же сама спалилась. Ну и я не дурак, могу осилить легкую математику.

Витя, вроде бы, и ёрничает в своем привычном стиле, но ледяной тон его голоса заставляет меня сильней впиться ногтями в обложку многострадального блокнота. Легкая боль в пальцах пусть и немного, но отрезвляет меня.

— Осилил? Получил ответ? Чего еще ты от меня хочешь?

— Я тебе уже четко сказал.

Нас разделяет десяток шагов и большой прямоугольный стол. Но слова и взгляды стреляют словно в упор. Это больно. Слишком.

— Мой ответ — нет.

— Ты не поняла, — Витя отходит от окна и небрежно присаживается на край стола. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом.

— На каком основании?

— На таком, что это и мой ребенок тоже. И я не хочу, чтобы он жил под одной крышей с моральным уродом.

— А ты лучше?

Я вижу, как у Зимы начинают угрожающе двигаться желваки. Хватаюсь за его ответную реакцию, черпаю в ней силу для своей защиты.

— У нее в свидетельстве записана мать, а отец — просто прочерк. Как для прочерка, ты слишком многого требуешь.

— Этот вопрос решается одним звонком и парочкой подписанных бланков.

Я лишь равнодушно развожу руками, пусть не думает, что так просто может загнать меня в угол.

— Ок. Ты предупреждена. Можешь возвращаться к своей работе. Я тебя больше не задерживаю.

Во второй раз за последние десять минут Зима заставляет меня растеряться. Я уже приготовилась к обороне, к взаимному обмену «любезностями», а он… Всё?

— Что ты уже задумал? — мой голос предательски вздрагивает.

Мой хлипкий образ равнодушной стервы тут же превращается в пыль.

— Я прямо сейчас поеду и заберу свою дочь. Помощь мне не нужна. Адрес я знаю.

— Ты этого не сделаешь!

— Думай, что хочешь. Я заебался тебя в чем-то переубеждать.