Книга Колонна приговоренных, страница 37 – Александр Тамоников

Но Пиня, выполняя свою часть миссии, молча повел автоматом в сторону полицая, и тот снова поднял руки — еще выше, чем в первый раз. Дальше все события развивались настолько неожиданно для поляков, что никто из полицаев не успел даже сообразить, что же, собственно, произошло. Возле розвальней появились еще несколько человек в белом и с автоматами, но стрелять они не стали, а молча накинулись на полицаев, и уже через каких-то тридцать секунд те лежали мертвыми на снегу, а крестьянин, закрыв голову руками, упал лицом на дно розвальней.

Подошедший к нему Шубин услышал, как тот читает какую-то молитву. Похлопав мужичка по спине, Глеб сказал ему по-польски:

— Вставай, добрый человек! Чего ты испугался? Мы мирных людей не трогаем. Мы воюем с немцами, а не с мирными людьми.

— Партизаны? — удивленно подняв голову, но все еще окончательно не веря, спросил мужчина, которого немцы называли Гжегожем.

— Советская разведка, — ответил Шубин и внимательно посмотрел прямо в глаза крестьянину, стараясь определить, какова будет его реакция на столь неожиданные слова.

— Совьеты? — удивился поляк, а затем, уже с какой-то тайной надеждой в голосе, словно не веря, повторил: — Совьеты?

— Советы, Советы, — усмехнулся Пиня, стоявший рядом с Шубиным.

И тут произошло нечто, чего ни Шубин, ни остальные разведчики никак не ожидали. Мужчина вскочил на ноги и бросился обнимать всех по очереди. Из глаз его текли слезы, а сам он не переставал при этом повторять: «Совьеты, Совьеты». Потом, обращаясь к Шубину, быстро-быстро стал что-то говорить по-польски.

— Что он говорит? — поинтересовался Теплицын.

— Говорит, что рад нам. Мы, вернее, наша армия скоро придет и освободит его гмину, — стал переводить Глеб слова поляка. — Житья, говорит, нет от фрицев и полицаев. Вот — единственную лошаденку реквизировали. Еще говорит, что один его сын в партизаны ушел, а его самого немцы хотели повесить за это. Но его младший сын, Лукаш, спас отца. Он сказал, что пойдет в полицаи, только бы отца в покое оставили. И пошел. А ему всего-то пятнадцать лет. Какой из него полицай? Но немцы берут в полицаи всех, кто только захочет. И кто не хочет — тех тоже берут. Грозят расстрелом, если кто-то не согласится.

— Вот ведь гады, — покачал головой Пиня. — Одно слово — фашисты!

— Погоди, отец, — остановил поляка Шубин, обращаясь к нему на польском языке. — Ты нам вот что лучше скажи. Много немцев в вашей гмине? И еще — что это за холм, который немцы охраняют?

— Немцев? Нет, самих немцев немного, — торопливо стал объяснять крестьянин, вытирая глаза рукавом. — Какие-то артиллеристы, и те только на одном краю села. Зато свои, поляки, то есть полицаи, — тех много в гмине. Почти в каждой хате расквартированы. А насчет холма точно сказать не могу, потому что не знаю. По селам слухи ходят, что немцы там какую-то пещеру вырыли и в ней секретное оружие держат. Чтобы, значит, против Советов, то есть против вашей армии, из него стрелять, когда время придет. Так говорят люди, — развел он руками. — А что на самом деле немцы там охраняют, о том никто не знает. Они никого туда не подпускают. Месяц назад двое из гмины по нечаянности туда забрели, так немцы их застрелили.

Глеб, выслушав поляка, задумался. Затем осмотрелся, обратил внимание на лежавших на снегу полицаев и просветлел лицом. В голову ему пришла идея. Неожиданная, необычная, но вместе с тем заманчивая.