Книга Офицерский романс. Из огня да в полымя, страница 13 – Александр Капков

Поездка прошлым летом в Тулу окончательно убедила Антона в правильности своего выбора. Родственники, ранее извещенные Дмитрием Сергеевичем о возвращении живого и невредимого племянника, встретили его очень тепло. Дядя все также продолжал работать в школе, оставаясь ее директором. Даже пострадавший от Советской власти дед, бывший полковник Генерального штаба, спокойно смирился с потерей своего положения и искренне радовался тому, что его внук сумел освоиться при Новом порядке. Ему единственному, Антон подробно рассказал о последнем годе пребывания в Белой армии. И о том, как менялось его представление о правильности выбора в восемнадцатом году. Он и раньше видел жестокость и бескомпромиссность противоборствующих сторон и недоумевал, почему действия обеих армий становились так похожи. Сомнения усилились в феврале двадцатого года, после разгрома и отступления, постепенно превратившегося в бегство. В этом Антон был не оригинален. Многие его сослуживцы испытывали то же состояние: горечь, бессилие и неверие. Отцы-командиры также пребывали в растерянности. Главнокомандующий Деникин сложил с себя полномочия и бежал.

Может быть, находись Антон в иных условиях, ему некогда было бы думать об этом. Но в то время он лежал в госпитале Симферополя с ранением в спину. Снаряд, разорвавшийся в десяти метрах, наградил его осколком. Сразу после операции по его удалению он был совсем слаб, и горячие споры соседей по палате не задевали его. Антон слышал лишь голоса, а смысл слов уходил куда-то. Сёстры милосердия поили его с ложки, меняли повязки, и ласковые прикосновения их пальцев составляли всё его общение с внешним миром. Когда же рана стала затягиваться, а боль отступила, он начал прислушиваться к разговорам, ведущимся в палате, к спорам по поводу военных сводок.

Красные заперли их в Крыму. С этим фактом было не поспорить. Те, кто утверждал, что у движения есть шансы на победу, оставались в подавляющем меньшинстве. Тупоголовые фанатики и легкомысленные невежды, время которых ушло. Большинство же делилось на скептиков, разуверившихся в идее, но считавших своим долгом биться до конца, и циников, полагающих, что при первой возможности надо улучшать собственное благосостояние в обстоятельствах развала и всеобщего хаоса. Все действия нового главнокомандующего подвергались сомнению и критике. Особенно доставалось земельной реформе. Ее ругали за половинчатость, запоздалость и неосуществимость в настоящих условиях.

Ругали коррупцию, разъедавшую армию, и беззубые меры против неё, предпринятые бароном Врангелем. В противовес им ходили рассказы о контрразведчиках, сажавших в тюрьмы обеспеченных граждан, чтобы затем выпускать их за взятки, о снабженцах, торгующих целыми эшелонами с боеприпасами и обмундированием. Кто-то вспомнил бывшего адъютанта Май-Маевского Макарова, бежавшего в горы с шайкой дезертиров и грабящего местное население. Много говорили о генерале Слащеве. Но мнения расходились. Для одних он был героем, спасающим Крым, для других – психопат и кокаинист.

В этой атмосфере, царящей в госпитальных палатах, Антон всё чаще уходил в себя, думал о причинах поражений, неизбежности гибели и ловил себя на мысли: что же дальше? Искушение прервать цепь несчастий лично для себя с помощью револьверной пули, избавившись таким образом от физических и нравственных страданий, начинало одолевать его всё сильней. Случайно Антон поделился своими переживаниями с соседом по палате есаулом Агаповым. Тридцатишестилетний здоровяк откровенно маялся от скуки. Правое плечо его, простреленное пулей, заживало плохо, рана гноилась. Есаул слонялся по госпиталю, усердно ухаживал за сёстрами, дулся в карты и пил спирт. В политических дискуссиях не участвовал принципиально, посылая наиболее настырных куда подальше. Он-то и обратил внимание на мрачность и молчаливость лежавшего рядом Антона.