Книга Мёд полыни, страница 17 – Екатерина Кожевникова

— А мне опостылело прозябать в этой дыре среди теней и глупцов, – Стужа, не обращая внимания на мольбы дочери, злобно тряхнула в руке связанными веревками – две плененные души-прислужницы в ужасе кинулись прятаться за ближайшее дерево. – Я уже давно отомстила бы всем врагам, разбогатела, захватила власть, чтобы мне поперек никто и пикнуть не смел! Но только моих сил на обряд не хватит, понадобятся еще ведьма и темный колдун, чтобы вернуться в мир живых.

— Значит, ты меня спасла от душ только ради обряда?

— А для чего ты мне еще? Ежели не хочешь быть разорванной на куски – делай, что сказано, и тогда сын к тебе сам придет, когда наступит время.

— Да он боится меня теперь хуже самой смерти! – раздосадованно поморщилась Чернава, но тут же прикусила язык, чтобы не напоминать о своей оплошности и не вызвать еще больше гнева многодушницы.

— Есть вещи похуже смерти, – коварно улыбнулась Стужа, ее бледные зубы просвечивали сквозь истлевшие провалы в щеках. – Ты сама это увидишь позже. Оставь пока мальчишку в покое, и тогда я научу, как отомстить твоему возлюбленному мужу.

* * *

Долго ли, коротко ли Ярун брел через незнакомый лес. Тяжелая корзина с маленьким сыном и инструментами бортника болезненно оттягивала плечо, но дарила надежду: осталось найти пристанище, а зарабатывать на жизнь можно будет ремеслом.

Лес в грудене был холодным и неприветливым: голые стволы да полысевшие ветви с остатками скорченных коричневых листьев. Чем дальше – тем дремучее и темнее заросли, знакомые отчетливые тропинки давно остались позади, утонули в хрустящей листве, приходилось искать дорогу наугад. Ярун радовался, что успел неплохо утеплиться – днем со стариком Деяном он бродил в тулупе с подкладом, а маленького Стожара бабка Доброслава завернула в теплый колючий плащ, чтобы на улице не мерз. Только на землю уже опустились ночные потемки, а с ними морозный холод – изо рта вылетали облачка пара, листва скрипела от каждого шага, схваченная первым инеем. Ноги в тонких кожаных простеньких поршнях^[11] начинали промерзать, между деревьями из-за сумерек стало невозможно ничего разглядеть, но лес все не заканчивался. Пора было останавливаться на ночлег.

Неожиданно споткнувшись обо что-то, Ярун почувствовал жгучую боль в ноге и полетел вперед. Он цеплялся за лямку корзины, но сын все равно вылетел из нее на землю и покатился с громким плачем.

— И кто же у нас здесь? – раздались окрик и гогот.

— Попался, голубчик, – рявкнул голос за спиной.

Ярун обернулся и резко сел, но тут же услышал над лицом предупреждающий щелчок хлыста – таким же в его родной деревне гоняли коров и лошадей. Из-за деревьев выступили трое парней – крепких, высоких, с угрожающими дубинками, в темноте сверкнула сталь кинжалов, у одного в руках Ярун заметил хлыст. Теперь, когда не было нужды скрываться, они улюлюкали, пинком переворачивая корзину бортника: на землю выпала глиняная плошка и тряпки. Скрипя зубами от досады, путаясь в веревке, обернувшейся вокруг ноги, Ярун попытался доползти по грязи к сыну, чтобы успокоить, пока разбойники перерывали скудные пожитки.

— А ну-ка, стой! – Один из парней подскочил к Яруну прыжком, приподнял его за ворот над землей и встряхнул, как соломенную куклу. – Где кошель? Деньги? На продажу что тащил?