Книга Мертвое озеро. Возвращение, страница 124 – Рэйчел Кейн, Керри Райан

Меня охватывает знакомое чувство вины. Пускай Роуэн – мой враг, но причиной тому невосполнимая потеря, причиненная моим бывшим мужем. И хотя я не понимаю, каким образом скорбь перерождается в жестокость, я искренне сочувствую ее горю.

— Мэлвин отнял у нее сестру, – говорю я. – Не уверена, что это вообще можно пережить.

Я думаю о том, что стала бы делать, случись что-нибудь с Сэмом или моими детьми. Я весь мир спалила бы дотла.

— Вы хорошо знаете Роуэн?

— Думаю, примерно как все. Она не очень о себе распространяется. Тщательно оберегает личную жизнь. Как-то я увидела в газете ее фотографию с дочерью на фермерском рынке и сказала, что они очень похожи. Она резко заявила, что не желает никому показывать детей и засудит газету за использование изображения без ее согласия.

Похоже, работать с Роуэн было нелегко.

— То есть она вспыльчивая?

— О да, – не колеблясь отвечает Мэдисон.

— Достаточно, чтобы совершить убийство? – спрашиваю я.

На секунду она задумывается, глядя на озеро. Потом пожимает плечами:

— Мы все на это способны, вам не кажется? Вопрос в том, чтобы нажать на нужные кнопки.

Я стою на кухне, заваривая четвертую за это утро кружку кофе и размышляя о нашем разговоре с Мэдисон. Прежде чем я ушла, она спросила меня, рада ли я, что все эти люди мертвы – те, что угрожали мне и моей семье.

Я ответила «нет» и хлопнула дверью. Но этот вопрос до сих пор не выходит у меня из головы. Определенно, я нисколько не сожалею об их смерти. Я испытываю облегчение, сознавая, что их больше нет на свете. Они не представляют опасности для нас.

Но такой ответ меня тревожит. Мне не хочется быть той, кому плевать на гибель другого человеческого существа. Таким был Мэлвин Ройял: человеком, нисколько не ценящим чужие жизни.

Помню, я читала одну статью: профессор социологии объяснял, что первым шагом к геноциду является отрицание принадлежности какого-либо народа к человеческой расе. Сравнение его с животными, принижение. Если не видеть в своем враге человека, его куда проще будет уничтожить.

Никто не говорит, что убитые психопаты были достойными гражданами. Они были злобными, узколобыми и мечтали превратить мою жизнь в ад. И все равно это были люди. И мне хочется верить, что причиной их злости были боль и скорбь.

Мэлвин считал своих жертв кусками мяса, которыми можно пользоваться, как ему вздумается. Неодушевленными предметами. «Большинство людей понапрасну топчет землю», – сказал он как-то. Это и позволяло ему так жестоко разделываться с ними.

Я не хочу быть как он. Не хочу думать как Мэлвин.

Ланни прерывает мои размышления до того, как я прихожу к какому-нибудь выводу.

— Мам? – спрашивает она, входя на кухню. Голос у нее хриплый, и я сразу забываю обо всем остальном и сосредотачиваюсь на ней.

Дочь стоит в дверном проеме, босая, по-прежнему в пижамных штанах и в старом худи. Глаза у нее красные и опухшие, как будто она плакала.

— Мне нужна машина. – Ланни нетерпеливо переступает с ноги на ногу.

Я выпрямляю спину. Что-то явно произошло.

— В чем дело?

Она, колеблясь, прикусывает нижнюю губу. Естественно, ей не хочется ничего мне говорить. Мой первый порыв – добиться от нее правды, но я напоминаю себе, что пытаюсь менять старые привычки. Это один из тех моментов, которые неизбежно настанут: когда мне придется отпустить Ланни и довериться ей. Но, черт, до чего сложно!