Книга Давай прогуляем пары, страница 94 – Мария Манич

Внутренности холодеют.

— Да? — мой собственный голос звучит хрипло.

— Здравствуй, сын.

Выскакиваю на улицу без бомбера и шапки. Ветер пронизывает до костей и обжигает лицо. Дождь давно закончился, влажная земля пружинит под кроссовками. Иду вперед, туда, где по ощущениям должно быть озеро. Освещенная территория остается за спиной.

— Привет, пап.

— Я не помешал? Поздно уже…

— Нет. Я не в городе. Уехал на выходные.

— С друзьями?

— С девушкой и ее семьей.

В трубке слышится тихий скрипучий смех, такой, будто отец миллион лет не смеялся. За грудиной тянет. Останавливаюсь вглядываясь во тьму.

— Неожиданно. Все серьезно?

У меня с ней настолько все серьезно, что еще даже ничего не было. Я боюсь неправильно дышать в ее присутствии, лишь бы не спугнуть и не сделать что-то не так.

— Мы друзья. Я… она мне нравится.

— А ты ей?

— Очень надеюсь, что и я ей тоже.

Странно обсуждать это с отцом. Мы никогда раньше не касались сердечных дел. Он постоянно зависал на работе, дома почти не появлялся. Я помню несколько эпизодов из детства, когда он вырывался в отпуск и ездил со мной и матерью за границу. Но даже там они умудрялись пособачится. Наблюдая сейчас перед глазами семью Ясных, я понимаю, что моя собственная изначально была неправильной. Сломанной. Всем было дело только до себя.

Я еще в подростковом возрасте принял, что матери на меня плевать, а отец привык свое отсутствие и внимание компенсировать дорогими подарками и деньгами. Но, когда чуть его не потерял, когда нам позвонили из больницы и я помчался туда с тусовки Айса, в моем мозгу что-то перестроилось. Я испугался, что потеряю отца. Испугался смерти, когда она оказалась так близко. Испугался и начал дурить, когда отец закрылся от семьи.

— Это хорошо. На учебу не вернулся?

— Пока нет, — произношу и спешно меняю тему разговора: — Как твои дела? Когда возвращаешься?

— Насчет этого, Матвей… Я принял решение развестись с твоей матерью. Думаю, она уже поставила тебя в известность?

— Да. Сказала.

— Я понимаю, что ты уже не маленький мальчик и являешься хозяином своей жизни, поэтому буду говорить честно. Прогнозы мои не очень хорошие, провели несколько операций, но ноги не слушаются. Остается очень маленькая вероятность того, что я когда-нибудь буду вновь ходить, но, пока она есть, я буду за нее цепляться и делать все, что от меня для этого требуется. На лечение нужны деньги. Я никому не хочу быть обузой.

— Ты не обуза. Я звонил тебе, я хотел приехать, — произношу тихо. — Ты мой отец.

— А ты мой сын, Матвей. И у тебя впереди вся жизнь, не дури и возьмись за голову. Не просри эту самую жизнь. Вернись на учебу, я оплачу тебе ее. Квартира останется за тобой, дом придется продать, машины тоже. Матери твоей останется квартира в центре, да и ее драгоценностей хватит на небольшой домик в Греции. Бедствовать вы не будете. Но на этом все. Дальше каждый сам по себе. Нам лучше пойти отдельными дорогами. Я устал, Матвей. Брак с твоей матерью… изначально был ошибкой. Мы не узнали друг друга, сошлись слишком быстро, а потом появился ты… Это, пожалуй, единственное хорошее, что останется от этого союза. Нужно было развестись раньше. Намного раньше. Тогда бы и у меня, и у нее еще была возможность стать по-настоящему счастливыми. Теперь у меня много свободного времени, и я постоянно думаю об этом, — заканчивает свою исповедь отец.