Книга Здравствуй, пышка, новый год!, страница 29 – Инга Максимовская

— Я просто не могу отпустить прошлое. И боюсь… ТЫ когда на балкоон выскочила, я до слепоты испугался. Я испугался, ячто все повторится. Я…

— Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Мои уши в твоем распоряжении. Но о большем не проси, если сам не уверен, что всем нам это нужно, – я улыбаюсь натянуто. Мне не хочется видеть слабость этого громадного хищника. Я хочу уйти отсюда, сохранив в памяти образ ехидного злобного огра. Так мне было бы проще. Но я не могу уйти, не сдержав обещания. Я просто помощник Деда Мороза, и все. И время мое выходит. Мне пора возвращаться из странной сказки в мою реальность.

— Ты права. Но я и без исповеди уже понял, что нужно делать дальше и как жить.

— Она с балкона выпала, да? – он может хорохориться, но я же вижу, что великан все еще болен. У него в глазах отражается душа, искореженная и не верящая в сказку.

— Она пила. Динку из-за пагубной привычки выгнали из бадета. А мне все время было некогда заметить, что происходит с нами. Я работал, карьеру строил. Стал донецентом кафедоы хирургии, до профессора шаг… А она… Ей скучно стало.

— Развые так бывает? Если у нее был Ванька, разве могло стать скучно?

— Я виноват, Ника. Во всем. Порчувствовал себя почти богом, подумал, что мне дозволено все. А она слабой оказалась.

— Ты ее не любил?

— Любил, когда-то. Потом, ну не знаю, я женщину встретил другую, потом еще одну. Новые эмоции, ощущения. И потом, возвращаясь домой я видел невменяемую бабу, от которой тень прежней Динки осталась.

— Она узнала?

— Я узнал. Узнал, что мой сын один остается ночами. Она мне мстила. Глупая несчастная… – горькая усмешка великана похожа на маску. Страшно мне. Боль толчками выходит из каменных губ мужчины, острая и колючая, как ледяные иглы. – Новый год был. Я вернулся домой, пьяный, злой и куражный. Нашел Динку в ее привычном уже состоянии. Она даже не отрицала, что шляется черте с кем по ночам. Я дальше не помню, ослеп от злости… Она выскочила на балкон. А потом…

Я не дышу. Я не могу пошевелиться. На меня словно свалился весь этот многолетний чужой груз. Неужели он…

— Она от меня убегала поскользнулась… Под балконом лежали дрова, куча дров, только привез, не успел раскидать. Перелом шейных позвонков, пневмоторакс. Дина упала неудачно. А я… Я с тех пор не прикасаюсь к спиртному. Я врач не смог ей помочь. И оперировал ее другой врач, потому что у меня руки тряслись, мать их. Ты слышишь, я оказался не светилом и доктором от бога, как мне пели в уши, а обычным трусом и слабаком. Врач, блин, колхозный грач. Она умерла на оперцционном столе в двеннадцать часов ночи, тридцать первого декабря. Я констатировал смерть. Через неделю я уволился из клиники. И знаешь, меня только Ванька немного оживил. А теперь ты пришла, и все перевернула. И я больше не знаю, что правильно, а что нет.

— Правильно не жить прошлым. Ты считаешь, что виноват ты один? Знаешь, очень трудно винить того, кого больше нет. Ты идеализируешь свою Дину. Я банальность скажук, наверное, но в семейных несчастьях виноваты оба всегда. Твоя Дина была слабой и эгоистичной. Она любила не тебя и не сына, хотя я не понимаю, как такое возможно. Она оплакивала себя, и убивала твою к ней любовь. И это не месть была, а обида нереализовавшей свои мечты девочки.