Книга Здравствуй, пышка, новый год!, страница 25 – Инга Максимовская

— Что вы творите? – простонала я, попыталась выхватить трубку у варвара. Который сейчас смешливо зол. Аж кипит как чайник. Он отмахнулся от меня как от мухи, выронил мобильник, который разлетелся на мелкие осколки. Я свалилась на пол на колени и всхлипнула. Нет мне не было жалко телефона. Я вдруг увидела со стороны свою чертову жизнь.

— Я теперь понял, почему ты такая, – рявкнул огр, совсем не зло. – Не рыдай, телефон я тебе куплю, а вот самооценку…

— Вы, вы, ты… Полная шапка… – я задохнулась от яростного негодования. Да кто он такой. Чтобы вот так лезть своими грязными унтами в мою чертову омерзительную жизнь. И самое поганое, что он ведь прав.

— Ну, ну, продолжай, даже интересно, чего я полный малахай, – хмыкнул этот нахальный мерзавец, глаза сузил, и веселится, гад такой, хотя ситуация то совсем не располагает к веселью. Я лично сейчас просто лопну от чувства какого-то идиотского бессилия.

— Злости и ехидства вы полный малахай, – ну вот, я снова блею. Сдулась, как пробитый воздушный шарик. И усталость навалилась, как и всегда, когда я опять не отстояла свои убеждения.

— И чего ты к шапке моей примоталась, не баба? Я то зло, но как бы этого особо и не скрываю. Я не притворяюсь зайкой, и не обманываю глупых печек. А вот ты… Ты вся такая из себя альтруистка, мальчика чужого пожалела, отца его придурочного, типа вся из себя самодостаточная, сильная и независимая не баба. А на деле просто нюня и тряпка. Поэтому из тебя все веревки вьют. Ты слабачка. И даже эта чертова моя шапка тебя бесит. Но ты не можешь ничего изменить. Потому что у тебя кишка тонка. И твои родственнички трутни так и будут у тебя сидеть на горбу свесив ножки. Иди, отдай им квартиру, играй тупые роли, глотай, что тебе не платят за сделанную работу. И знаешь что? Скорее бы утро.

— Кишка тонка? – я сказала это спокойно. Ну да, я слабачка и лохушка. И квартиру у меня, скорее всего отберет мама, и печку я буду играть до старости лет. Но позволить надо мной глумиться какому-то зажравшемуся, самодовольному дикарю, с повадками лесоруба из злой сказки не могу. Я даже и не поняла как оказалась возле ошалевшего Егора. Содрала с его головы проклятый малахай и ломанулась к балконной двери. Еще, кажется, улюлюкала при этом глупо и громко. Но это у меня уже смазано в памяти, потому что я даже не поняла как оказалась на заваленном снегом балконе, по пояс в чертовых снежинках, растрепанная как фурия. Холод меня привел в чувства. Ноги, на которых у меня остались одни шерстяные носки огромного размера, выданные мне в самом начале безумной ночи радушным хозяином, намокли, а проклятый малахай… Я скинула его с чертовой террасы. Господи. Я дура, он прав. Дурища чебурища. И он меня сейчас убьет, кажется. И не найдут меня в этом замаянном лесу никогда в жизни. Это у меня пронеслось все в голове, вместе с картинками прожитой жизни, пока я поворачивалась медленно, без резких движений, как к хищнику, в гробовой тишине, к дикарю. – Я это… Егор, я…

Уставилась в посеревшее лицо, бледность которого страшно сейчас оттеняла всклокоченная борода. Нет. Он не зол, он… Напуган? В ступоре. Черт. Вот сейчас мне тоже стало страшно.

— Уйди оттуда, – просипел великан, со свистом, будто у него где-то нипель ослаб. И он стал похож на сдувшийся батут в детском парке развлечений.