Книга Алый трон, страница 4 – Эми Лиоу

Илам довольно хихикает. Ему нравится, когда я становлюсь истинной богиней, когда никто не смеет бросить мне вызов и все склоняют предо мной голову.

Вынуждена признать, что сама наслаждаюсь этим ощущением.

Ритм, который отбивает торговец, становится беспорядочным.

— Ваша милость. Уверяю вас, я говорил чистую правду. Моя жена…

— …умерла. Никто в этом не сомневается. – Я понижаю голос; эхо заставляет торговца содрогнуться всем телом. – Но, несмотря на превосходные женские качества, ты же никогда ее не любил, верно?

Губы Урувина беззвучно приоткрываются.

— Я… я… Рашматун… нет, – заикается он. – Я любил ее всем сердцем!

— И снова ты врешь. – Я медленно опускаю локоть на инкрустированный сапфирами подлокотник и упираюсь пальцами в висок. – Если ты так ее любил, почему поспешил обзавестись новой возлюбленной?

Не могу сказать, кто больше злорадствует, Илам или я.

Глаза торговца расширяются от неожиданности и стыда; с лица пропадает всякое притворство. Урувин падает ниц.

— О Рашматун! – восклицает он. – Твои глаза видят все. Как я мог подумать, глупец, что сумею тебя обмануть! Богиня, я умоляю о прощении! Пожалуйста, даруй милосердие своему слуге!

Я раздраженно закрываю глаза. По шее стекают струйки пота; задняя часть джамы неприятно влажная. Мне не терпится сдернуть четыре золотые цепи, отягощающие шею, а поясница ноет из-за того, что все утро я просидела в неудобной позе. Я дала этому человеку достаточно времени, чтобы одуматься.

— За твои прегрешения тебе запрещено пять лет посещать храм, – заявляю я, расширив глаза. – И ты будешь платить на двадцать процентов больше годового налога, поскольку, по твоим словам, твое дело процветает. Мои жрецы заполнят все бумаги.

Лицо Урувина покрывается болезненной бледностью.

— Моя Рашматун, будь милосердна, – бормочет он.

— Убирайся, – говорю я тихо.

Повесив голову, Урувин встает и суетливо пятится, пока не оказывается за пределами зала для поклонения. Довольный смех Илама продолжает звучать где-то в глубине моего сознания.

С усталым вздохом я откидываюсь на спинку трона:

— Харун.

В поле моего зрения появляется крупный мужчина, чьи выпученные глаза напоминают лягушачьи. Я уже привыкла к постоянному выражению крайнего удивления на лице верховного жреца.

— Еще кто-нибудь есть?

— Нет, моя богиня, – отвечает Харун, расправляя оранжевую ленту, перекинутую через левое плечо. – На сегодня это последний.

— Их должно быть не больше двенадцати. – Я потираю переносицу. – Этот был двадцатым.

— Страна в ужасном состоянии, Рашматун. Прежде чем на нас обрушилась засуха, мы перевезли значительную часть запасов зерна в армейские хранилища. – Он смотрит на меня своими лягушачьими глазами. – Твой народ в отчаянии. Люди наводняют храмы, и многие хотят получить аудиенцию у богини.

— Понимаю.

Премудрая богиня, смеется Илам. Как же твой народ тебя любит.

Хорошо бы не вспылить. Бесполезно злиться на демона, которого ты не в состоянии контролировать.

Харун теребит четки на шее; его взгляд скользит по жрецам, которые в жутковатой тишине выстроились в ряд, плотно сжав губы.

— Моя богиня, не могла бы ты сделать что-нибудь с этой засухой…

— Прародители ждут своего часа, Харун, – говорю я, сопровождая свои слова пренебрежительным взмахом руки. – Благоденствует ли Хирлват? Славятся ли обильным урожаем пшеничные поля Винтьи? Боги предостерегают нас по причинам, которые будут явлены в свое время.