Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 41 – Элен Бергман

— Но помни: золото куётся в яром огне. Испытания твои ещё не исчерпаны, и чаша странствий не выпита до дна. Крепись духом, ибо через тернии и мглу идёшь ты к своему величию.

Она вышла из кельи, пошатываясь, будто пьяная от этого знания. Степан и Эдвард ждали её в стороне, и теперь, глядя на них через призму пророчества, она видела не просто спутников, а братьев по духу, части единого узора, который только начал разворачиваться.

Ветер тихо шевелил деревья за окнами терема, туман медленно рассеивался, а судьба трёх семей — Степана, Эдварда и Мойры — уже начала новый виток, переплетённый символами, обетами и обещаниями, которые должны были сохраняться из поколения в поколение.

Две недели протекли под сенью боярского терема, словно тихая речная вода. За это время три амулета обрели плоть и дух: волхв долго шептал над ними, вплетая в камни и металл ярость ветра, шёпот трав и крепость земли. Сила древней природы ныне дремала в них, ожидая своего часа.

Для Мойры эти дни стали исцелением. Она подолгу возилась с маленькой Иришкой, дочерью Степана и Марфы, и детский смех, чистый, как весенняя капель, вымывал из её души тени пережитого ужаса. Забота Марфы и горьковатые, пахнущие полынью и мёдом отвары волхва вернули лицу румянец, а взгляду — былую ясность. Боль отступала, оставляя лишь тихую печаль.

Всё это время Макар, верный и надёжный, как старый дуб, не отходил от неё ни на шаг. Его опека была безмолвной и бережной, пока в один из вечеров, когда закатное солнце окрасило стены горницы в багрянец, он не решился открыть сердце.

— Мойра, — голос его дрогнул, — люба ты мне, всей душой люба. Стань хозяйкой в моём доме, оставайся моей женою…

Мойра посмотрела на него с нежностью, но в её глазах Макар прочёл ответ раньше, чем она разомкнула губы.

— Макар, ты человек светлый и сердце у тебя золотое, — мягко ответила она, коснувшись его руки. — Я люблю тебя, но как брата... того старшего брата, о котором мечтала с детства. Моя же судьба, какой бы трудной она ни была, ждёт меня дома.

Макар тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его несбывшаяся надежда.

— Что ж... неволить не буду. Сердцу не прикажешь.

Он медленно достал из-за пазухи вещицу и протянул Мойре. На его ладони сиял браслет, усыпанный небесно-голубыми искрами.

— Возьми... на память. Это фирюза, камень царицын. Купил его в Царьграде, когда с князем там был. Камни эти — в цвет твоих глаз. Помни меня... а я тебя вовек не забуду…

Степан и Эдвард проводили долгие часы за картами, вычерчивая на пергаменте нить их будущего пути. Путь предстоял неблизкий: сначала через густые леса к Франкским землям, где у Эдварда остались верные друзья и надёжные связи, а оттуда — к туманным берегам Камбрии. Там, за горными хребтами и вересковыми пустошами, лежал Гэллоуэй — суровый и прекрасный дом Мойры.

В один из дней тишину вотчины нарушил топот копыт. К терему прискакал гонец от князя Вышеслава, сына великого князя Владимира, поставленного править в Новгороде. Всадник, покрытый дорожной пылью, вручил Степану свитки, скреплённые тяжёлыми печатями.

— Верительные грамоты от молодого князя, — торжественно произнёс гонец.

Эти пергаменты были ценнее золота. Княжеское слово открывало перед ними двери крепостей и сердца посадников. Отныне на всех землях славянских им был обещан безопасный кров и сытный стол. Но главное — грамоты давали право на места в быстрых судах-ушкуях, что ходили по речным жилам Руси. Теперь путь, который мог растянуться на долгие луны, обещал стать стремительнее. Река должна была подхватить их и понести навстречу судьбе, сокращая вёрсты и оберегая от лесных засад.