Книга Овечки изгнанной графини, страница 18 – Люсия Веденская

— Моя, — сказала она. — Я отобрала ее еще вчера.

— Она другая, — произнес он медленно.

— Что значит другая?

Этьен помолчал, разминая шерсть в пальцах.

— Мягче, — сказал он наконец. — Ваши овцы — хорошие, но не настолько. Такая мягкость бывает у особых пород. Или, — он чуть прищурился, — если шерсть правильно обработана.

— Я промываю ее, как вы показывали, — ответила Аннет ровно. — И расчесываю.

— Я знаю. — Этьен положил клок обратно и взял другой, из той же кучи. — Но я тоже промываю и расчесываю. И у меня не выходит вот так.

Он протянул ей оба клока — свой и ее. Аннет взяла их, подержала в руках. Разница была. Не огромная, не бросающаяся в глаза, но пальцы чувствовали: ее шерсть была чуть тоньше, чуть ровнее, будто волокна сами собой выстроились в одном направлении.

— Наверное, я аккуратнее расчесываю, — сказала она с легким пожатием плеч.

Этьен смотрел на нее несколько секунд — не недоверчиво, скорее задумчиво, как смотрят на задачу, решение которой пока не очевидно.

— Может быть, — произнес он наконец и вернулся к сортировке.

Аннет забрала свои клоки и пошла к дому, чувствуя спиной его взгляд — или то, что ей казалось взглядом. Она не оборачивалась.

Вечером она снова пряла.

На этот раз она была осторожнее — не в смысле движений, а в смысле намерений. Она поймала себя на том, что начинает думать о золотой нити с чем-то похожим на расчет: вот сейчас я успокоюсь, вот сейчас пальцы найдут ритм, вот сейчас оно придет. И именно в этот момент ничего не происходило. Нить тянулась обычно, без тепла, без свечения, и Аннет сидела с легким раздражением, которое само по себе, разумеется, ничему не помогало.

Она отложила веретено, встала, прошлась по комнате. Выглянула в окно — во дворе было темно, в окне дома Этьена горел огонь.

Села снова. На этот раз — просто сидела, не трогая прялку. Думала о том, что завтра нужно починить петлю на калитке. О том, что Белка начала прихрамывать на левую ногу и надо за этим следить. О том, что соль все-таки кончилась и нужно идти на рынок.

Потом, почти не заметив сама, взяла веретено.

Тепло пришло через несколько минут.

На этот раз она не останавливалась — прядла долго, ровно, и золотая нить ложилась виток за витком, и в какой-то момент Аннет поймала себя на том, что улыбается — просто так, без причины, как улыбаются, когда делают что-то, что получается хорошо.

Когда она наконец остановилась, веретено было почти полным.

Аннет поднесла его к свече. В теплом свете нить выглядела красиво — очень красиво, честно говоря. Теплый золотистый оттенок, ровная скрутка, почти шелковый блеск. Если продать такую пряжу на рынке — даже без всякой магии, просто как очень хорошую шерсть — за нее дали бы хорошую цену.

Аннет осторожно смотала нить и убрала к остальным сверткам в комоде. Там уже лежало три таких — она откладывала каждый вечер, понемногу, не зная еще, что с этим делать, но чувствуя, что торопиться не нужно.

Она легла спать и долго смотрела в потолок, думая об Этьене и его задумчивом взгляде на ее шерсть.

Он заметил. Не понял еще — но заметил. И это был только вопрос времени.

Аннет закрыла глаза.

Пусть замечает, решила она. Когда она сама разберется — тогда и расскажет. Если захочет.

А пока — просто работа. Просто шерсть, просто пальцы, просто веретено, которое знает что-то, чего она еще не знает до конца.