Книга В плохих парней не влюбляются, страница 112 – Даша Коэн

Это был какой-то сюр. Не иначе.

— За что простить, Юля? — повернулась я к Сафоновой и повторила вопрос, а она скривилась, почти до крови кусая тонкие губы.

— За брата.

— М-м, — дернула я подбородком и отвернулась от девушки, не в силах смотреть в ее глаза, полные стыда. А она еще что-то лопотала мне сбито и сипло. Пыталась объяснить, что Юрка дурак, слабак и ведомый, а потому точно сам не мог до такой подлости додуматься. Мол, кто-то его надоумил все это сделать. Да и фотографии из раздевалки он бы сам достать не смог — мозги не те.

— Ну, скажи же уже что-нибудь, Марьяна. Не молчи, — дернула меня за рукав Юлька, а я перевела на нее усталый взгляд.

— Что сказать?

— Не знаю. Просто…

— Ну?

— Просто ты единственная моя подруга здесь, понятно? Со мной из-за Толмачевой никто даже словом не обмолвился, начиная с первого года в предуниверсарии. Я всегда была одна. Всегда в ауте. Даже забыла, как это — болтать не только с братом, но и с кем-то еще. И мне не привыкать, знаешь ли. Но я хотела бы знать сейчас, что будет дальше. Ты больше не станешь со мной общаться, да? Если так, то скажи сразу и прямо. Я не обижусь, пойму тебя и приму такое решение…

Она накрыла мои ледяные пальцы своей горячей ладошкой и крепко их сжала, глядя на меня с затаенной надеждой. А я смотрела на ее бледное, покрытое алыми пятнами лицо и не знала, что ответить.

Я лишь покачала головой и горько усмехнулась. В этом месте я уже не знала, кто положительный герой, а кто отрицательный. Кто улыбался мне искренне, а кто со злым умыслом. Кто друг, а кто враг. Кто не задумываясь вонзит нож в спину, елейно улыбаясь. А кто честно плюнет в лицо, насмехаясь надо мной.

И я вдруг, как никогда, ясно осознала, что в этой жизни я сама за себя.

Никто не протянет мне руку помощи. Никто не подскажет правильный путь. Никто не станет меня жалеть. Я одна — а вокруг враги. И даже новоиспеченный папаша феерично переобуется, если я вдруг удумаю перестать танцевать под его дудку.

А между тем место Строгина за трибуной заняла какая-то женщина. Ее представили как Елизавету Александровну Верескову. При ее появление мужская половина студентов одобрительно загудела. Кто-то даже засвистел на радостях.

Я же совершенно бесстрастно смотрела на высокую платиновую блондинку с безупречной осанкой, которая на головокружительных шпильках, словно топ-модель, вышагивала к месту за трибуной. Стройная. На вскидку лет сорок — как и моей маме. Идеальная короткая стрижка — волосок к волоску. Безупречный макияж. Строгий, но женственный брючный костюм цвета спелой вишни, белая блузка, галстук.

Красивая. Очень.

Утонченная такая, с высокими скулами и пухлыми губами, но волевыми темными глазами, которые всего на секунду с прищуром остановились на мне. Равнодушно, но цепко. Выхватили, взяли на карандаш и забыли.

А затем женщина повелительно подняла ладонь, призывая присутствующих к тишине, и окинула всех таким взглядом, будто бы родилась, чтобы строить нерадивых подростков в ровные и послушные шеренги.

— Доброе утро! — произнесла она чистым, бархатным, но твердым голосом. — Итак, как вы уже поняли, я Елизавета Александровна Верескова. И с сегодняшнего дня я буду курировать вопросы молодежной политики в нашем институте, а также плотно заниматься организацией воспитательной работы и установлению комфортного микроклимата в студенческой среде.