Книга Развод. (Не) вспоминай меня, страница 5 – Марина Ремарк

И за какой-то из них, самой дальней и чёрной, скрывалась причина, по которой моя жена не хочет меня касаться.

Я закрыл глаза.

— Я всё исправлю, Вера, — прошептал я, проваливаясь в тяжёлую дрёму. — Мы начнём заново. Как тогда, в однушке. Помнишь?

Она ничего не ответила. Я только почувствовал, как матрас качнулся — она встала и отошла к окну.

Я засыпал, удерживая в памяти образ её лица. Того, старого. Где не было этой ледяной корки. Где была только любовь.

Я верил, что справлюсь. Что туман рассеется.

Тишина. Звенящая. Стерильная.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Час?

Шум в коридоре заставил меня снова приоткрыть веки. Тяжёлые, уверенные шаги. Такие не могут принадлежать врачу или медсестре. Так ходит человек, который привык, что перед ним открываются все двери.

Дверь палаты лязгнула и распахнулась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, седой, в безупречном тёмном пальто. Его лицо казалось высеченным из гранита. Тяжёлый взгляд мгновенно просканировал помещение, задержался на Вере и, наконец, остановился на мне.

Я узнал его сразу. Это знание было глубже амнезии. Оно сидело в подкорке, в самом позвоночнике.

Мой отец. Виктор Павлович.

— Ну здравствуй, сын, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным и давящим, как могильная плита.

Глава 3.

Глава 3.

Виктор Павлович никогда не смотрел на меня первым.

Я для него всегда была частью офисного интерьера. Дорогим кожаным креслом. Функциональной деталью, которая должна работать без сбоев. Он вошёл в палату так, будто пришёл принимать объект, а не навещать сына. Тяжёлый запах дорогого табака и морозного воздуха мгновенно вытеснил стерильную кислинку антисептика.

— Папа... — голос Артёма дрогнул.

Я видела, как он попытался приподняться. Пальцы, только что искавшие мою руку, вцепились в край одеяла. На бледном лице проступило облегчение — такое жадное, что мне стало почти физически больно. Он смотрел на отца как на скалу, которая не даст ему утонуть в этом тумане.

Виктор Павлович медленно подошёл к кровати. Он не бросился обнимать сына. Не спросил, как тот себя чувствует. Он просто положил тяжёлую ладонь Артёму на плечо. Властный жест. Маркировка собственности.

— Лежи, сын. Тебе нужны силы.

Я стояла у окна, чувствуя себя лишней. Огромной, неуклюжей тенью в этом царстве мужской уверенности. Мой свёкор наконец повернул голову в мою сторону. Его глаза, серые и холодные, как бетонные плиты нашего недостроя на набережной, равнодушно скользнули по моему лицу.

— Вера Николаевна. Выглядите утомлённой. Идите домой. С Артёмом побуду я.

Это не было предложением. Это был приказ. Один из тех, что не обсуждаются в совете директоров. Он уже вычёркивал меня. Списывал. Как негодный актив.

— Я останусь, Виктор Павлович, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Марк сказал, что Артёму важна привычная обстановка. Лица, которые он помнит.

— Он помнит меня, — отрезал свёкор. — А тебе нужно привести себя в порядок. Мы ведь не хотим, чтобы по холдингу поползли ненужные слухи?

Артём переводил взгляд с меня на отца. В его глазах металось непонимание. Он чувствовал искры, летящие между нами, но не понимал природы пожара. Для него мы всё ещё были семьёй. Тыл. Опора.

— Всё нормально, Вера, — прошептал Артём. Его голос звучал глухо. — Отец прав. Тебе надо отдохнуть. Я... я в порядке.