Книга Альпийская охота, страница 54 – Александр Тамоников

— Торопились, — глухо констатировал Сосновский. Оперативник, присев на корточки, провел пальцем по боковой поверхности какого-то прибора. Тонкий слой белесой пыли и стеклянной крошки прилип к коже. Лампы били намеренно и торопливо. Дальше, в самой глубине грота, куда не доставал свет фонарей, чернело большое пятно на каменном полу. Оперативники подошли ближе, но уже издалека по запаху поняли, что это могло быть. Кострище. Но жгли здесь не для того, чтобы согреться. Коган подошел к очагу и поковырял в нем какой-то щепкой. Он осторожно, будто хирург, ковырялся в пепелище, извлекал обгоревшие листы. Серая труха, еще хранящая тепло, рассыпалась в прах от малейшего прикосновения. Верхние слои сгорели дотла, превратившись в невесомые хлопья, похожие на лепестки уродливых цветов. Но нижние… Коган подцепил уголок уцелевшей бумаги. Она была коричневой по краям, ломкой, но текст — столбцы цифр, готические буквы и какие-то схемы — еще можно было различить.

— Немного успели спалить, — тихо, почти шепотом сказал Коган. — Спешили сильно. Схватили основное и бежали. Остальное бросили. Поди теперь разберись — важное оно или нет.

Шелестов стоял в центре этого разгрома неподвижно и только поворачивал голову из стороны в сторону. Он смотрел на верстаки, с которых были сброшены катушки индуктивности, похожие на мотки золотистой проволоки, на раздавленные кварцевые резонаторы, блестевшие в луче его фонарика как осколки драгоценных льдинок. В голове пульсировала одна мысль, тяжелая, как камнепад: «Не успели». Сведения, добытые с таким трудом, вели сюда, в эту дыру. Здесь, по данным перехваченных разговоров и показаний пленных, Клаусен, гений радиотехники, создавал систему наведения, способную перечеркнуть послевоенный баланс сил. Систему, которая нужна была Москве так же остро, как и Вашингтону.

— Сколько? — спросил Шелестов, не оборачиваясь. — Сколько дней прошло?

Коган еще раз осмотрел пепелище, потрогал остывший металл какого-то агрегата, заглянул в банки из-под консервов, приспособленные немцами под пепельницы.

— День или два. — Его голос звучал глухо. — Максимум три. Точнее трудно сказать. Здесь постоянная температура и высокая влажность. Пепел еще сырой, не рассыпался в пыль окончательно. Масло в этих банках не застыло. Ушли они, а вот все ли успели вывезти?

Сосновский выпрямился и пнул пустой ящик из-под приборов. Тот с грохотом отлетел, ударившись в стену, разбудив эхо, которое долго металось по залам. Буторин медленно шел по каким-то следам. Множество ног, следы волочения привлекли его внимание. Он свернул за поворот, а потом позвал оттуда.

— Сюда, ко мне! Тут у них главный выход. И машину загоняли в пещеру. Судя по следам — «Опель». Легковая и грузовая. На колесах они далеко ушли. Может быть, они уже у американцев. Опоздали мы…

В этой фразе прозвучал приговор. «К американцам». Шелестов представил себе, как этот проклятый профессор, прихватив расчеты, чертежи и, возможно, готовый образец, сейчас трясется по серпантину где-то в получасе езды отсюда навстречу патрулям союзников. А может, он уже там. Уже пожимает руку какому-нибудь улыбчивому майору из OSS, который тут же сажает его в транспортный самолет до Штатов.

В груди у Шелестова закипала глухая, бессильная ярость, которую он привык подавлять стальным усилием воли. Они прошли пол-Европы, они первыми ворвались в это проклятое логово, но главный приз ускользал. Лаборатория была мертва. Это была не просто пещера с разбитым железом — это был их проигрыш. Время, которое они так отчаянно преследовали, обыграло их.