Книга Бессмертная, страница 27 – Елена Тимофеева

Феанор подошёл к ней, окинул её внимательным взглядом, проверил крепость перевязи, удовлетворённо кивнул. Он тоже был в доспехах, алым платком покрыл голову, повязал его со лба назад. Царь не пытался скрыть своего волнения.

— Я не стану желать тебе победы, я лишь хочу, чтобы ты не проиграла, — сказал он.

— А разве это не одно и то же? В чём разница? — Чёрные глаза Арии внимательно смотрели на него.

Она, в отличие от царя, не волновалась совсем. Была спокойна и готова к бою. Разве чуть мешали ей жжение и зуд под рёбрами, опять скребло там.

— Есть разница, — ответил Феанор. Крепко обнял её, до боли стиснул, и Ария почувствовала дрожь в его руках. И тогда ей стало страшно от того, как сильно тревожится о ней царь.

Феанор отстранил её от себя, торопливо обцеловал её лицо и опять крепко, до боли сжал в объятиях.

— Полно, государь, будет! — Ария высвободилась, подняла руку, коснулась его щеки, погладила. — Как ты сказал вчера утром? Поцелуй на удачу? — коснулась осторожно губами его уст и, ощутив удивление его и оторопь, поцеловала смело, жарко и крепко. — На удачу! — сказала, отстраняясь. — Я готова, государь! Идём!

— Ох, девка! — Феанор дотронулся кончиком пальца до своих губ, будто желая убедиться, что она наяву поцеловала его. — Идём! Удачи тебе и попутного ветра!

До побережья доехали быстро. Многолюдно было на пристани, как каждый год. Горожане собрались принести жертву Дагону, оплакать невинные души и в который раз воззвать к милости Посейдона. Но глух был к мольбам отчаявшихся сердец бог морей и океанов.

На восходе привели предназначенных в жертву мучеников, в белых длинных рубахах, в венках из золотых листьев на голове. Нынешняя ночь удалась тёплой, последний снег стаял, подул южный ветер. Уже пробивалась из-под земли первая молодая травка, и днём солнце светило совсем по-летнему.

Они шли колонной в три ряда. Впереди юноши, за ними следовали девушки. Солдаты шагали по обе стороны, и не пробиться было через стену больших крепких щитов.

Обречённые держались стойко, не рыдали, шли молча на глазах всего города, которому их смерть подарит ещё один спокойный год. Они смирились со своей судьбой. Есть то, что стоит выше всего над всеми страстями человеческими — это закон и долг.

И горожане, узрев это скорбное и величественное шествие, застыли, как каждый год бывало, и опустились на колени, склонили головы, прощаясь и благодаря.

— Ива! — Страшный материнский крик вырвался из толпы, разметав тишину. — Ивушка! — Старуха, увидев идущую на заклание меньшую дочь свою, выбежала навстречу, преградила процессии путь.

— Матушка! — такой же отчаянный, полный смертной тоски, девичий голос рванулся ей навстречу.

Ряды распались. Солдат поймал светловолосую девушку, вернул обратно в строй и шёл теперь рядом, крепко держа её за плечо. Она затравленно озиралась, ища мать, слёзы текли по её бледному лицу. Другой солдат оттеснил старуху, не грубо, не оттолкнул, просто отвёл бережно, крепко держал обезумевшую от горя женщину. Она билась в его руках, повторяла имя дочери, рыдала, потрясая кулаками, молила Кроноса забрать её, но оставить дочь, посылала проклятия Посейдону. Платок упал с её головы, седые волосы растрепались, безумен был взгляд выцветших глаз на худом морщинистом лице. На руках солдата остались кровоточащие царапины от её ногтей. Стоявшие в первых рядах горожане плакали.