Книга Королева, страница 122 – Елена Тимофеева

Она как-то сразу сникла, безвольно опустила худые плечи, склонила голову. Сквозь года воспоминания причиняли ей боль, острыми иглами впивались в сердце. – Против меня обвинений не было. Я предстала перед судом, как дочь ведьмы, – она подняла голову, встретилась взглядом с Инквизитором. Сузив горящие чёрные глаза, сухо процедила, – мать мою обвинили в ведьмовстве и сожгли на костре.

— Я обвинил? – безо всякого выражения в голосе уточнил Инквизитор.

— Нет, не ты, – отвечала она, – другой Инквизитор. Ты не лжёшь, сказав, что не было тебя тогда в столице. Но какая разница? – зло добавила она. – Ты не мою мать, так другую приговорил к костру! Ты – не ты, какая разница? Вы все одинаковы!

— Все – да не все, Валерия, – медленно проговорил Торвальд Лоренцо, – чем было обосновано обвинение в ведьмовстве твоей матери?

— А ничем! – лицо мятежницы было совсем бледно, глаза превратились в две узкие, яростным огнём горящие щёлки. – Мы с матерью жили в доме торговца сукном Михаля Багса, – начала она свой рассказ, – мать белила холсты, красила полотна, я помогала ей, прислуживала по дому. Жили, как всякая прислуга, комнатка была у нас при доме, хозяин платил исправно. Да вот беда – глаз положил на мою мать блудливый хозяин. Всяко уж обхаживал, а она строга была, и близко не подпускала. А хозяйка приметила, и решила со свету сжить. Нам пойти некуда было, а то ушли бы давно.

Дом-то сгорел наш, Справедливейший, ещё когда я совсем дитя была, суховей в тот год лютый был, пылали леса и деревни… Мы и перебрались тогда в столицу, а мать красивая была да статная, вот и взял нас к себе в прислугу Михаль Багс. Ну и вязался к ней, паскудник. А хозяйка приметила, и уж, не знаю, кому заплатила, как оговорила, а только ведьмой признали матушку и на костре сожгли, – Валерия смахнула с глаз острые злые слёзы.

Великий Инвизитор Кронии молча смотрел на неё. Лишь чуть побледнело лицо его и резче обозначились на нём скулы, но не прочесть было за застывшим синим льдом взглядом, что думает он, что почувствовал при её рассказе.

— После казни бродяжила? – спросил.

— Точно так, Справедливейшй! – усмехнулась, уже овладев собою, мятежница. – Куда мне, горемычной, податься было? Дно городское приняло меня, и молоденький вор согревал вином и своим телом в ту первую ночь, когда прощалась я со своим детством и верой в то, что мир добр, и боги справедливы к нам, смертным.

— Потом что было? – спросил Инквизитор.

— Всякое было, – пожала плечами Валерия, – бродяжила, воровала, собой торговала. Два раза попадала в тюрьму, один раз за воровство – пороли на площади, долго потом отлёживалась. Другий раз за блуд поймали. И оба раза! – она вскинула голову, в упор посмотрела на Инквизитора. – Сильничали все, кто в карауле ночь стоял!

— Солдатня бесстыжая имела блажь над преступницами галиться, – в голосе Торвальда Лоренцо слышно было открытое сожаление, – но если я скажу тебе, Валерия, что начисто выбил из их пустых голов эту привычку, тебя же это не утешит…

— Тошно мне от твоих лицемерных речей, Справедливейший! – призналась она, иронично выделив это обращение к нему – «Справедливейший». – Исполняй приговор, какой удумал для меня! Какой смертью казнить хочешь? Говори! В храм Кроноса для предсмертного покаяния не пойду! – добавила она. – Не жди!