Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 64 – Светлана Томская

— Это пока ещё серебро — то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.

Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.

— Это у нас гипосульфит…

— … натрия, — вырвалось у меня.

Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.

Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.

Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.

— Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?

Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.

— Фиксировать можно и на свету, — пояснил он, засекая на своих часах время. — А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. — Какое странное искусство, — с искренним удивлением проговорил фотограф. — И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.

Я не стала ещё раз упоминать про журналы.

Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.

— Ну вот, — объявил Карл Генрихович довольным тоном. — И-де-аль-но.

Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.

Карл помолчал, разглядывая пластину.

— А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.

— Батюшка объяснял, — вздохнула я. — И журналы иностранные читала.

— А птичка… — Он покачал головой. — Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело — и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.

— Конечно, сделаю.

Мы ещё раз посмотрели на снимок.

— Девочка хорошо вышла, — заметила я.

— Да, — кивнул Карл Генрихович. — Все удачно получились. Можно отпускать.

Он вышел в зал, я — следом.

— Снимок удался, — объявил фотограф, обращаясь к отцу. — Все лица вышли прекрасно. — Он выдержал паузу. — Прикажете оставить как есть или раскрасить?

Мужчина переглянулся с женой.

— Раскрасьте, — решил он, — как положено.

— Тогда снимок будет готов завтра к полудню.

Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.

— Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.

Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.

— Благодарю вас.

Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».