Книга Первая любовь офицера, страница 49 – Рита Нестерова

— Не пара, — повторил я. — Опять. Ты всю жизнь одно и то же твердишь. Не пара. Не та. Не из тех. Не подходит. Да кто ты такая, чтобы решать, кто мне пара, а кто нет?

— Я твоя мать!

— Ты мать? — я шагнул к столу, и она отшатнулась на стуле. — Мать не крадет у сына ребенка. Мать не врет ему в лицо одиннадцать лет. Мать не делает из его жизни кладбище, а потом не пьет чай и не говорит про “не пара”. Ты ведь сама, как ты говоришь мать. А оставила женщину без поддержки. Представь моему отцу обо мне бы так же не сказали?

* Александр *

Она начала плакать. Так типо нервно, с этим своим тонким всхлипом, который раньше иногда меня останавливал. Сейчас нет.

Сейчас каждое ее всхлипывание только сильнее раскручивало злость. Потому что я уже видел, как она будет играть: слезы, сердце, давление, “я старая женщина”, “я все для тебя”.

Сколько раз это было. Сколько лет я под это молчал.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорила она сквозь слезы. — Ты тогда был молодым. У тебя карьера начиналась. Тебя ждали назначения, море, люди. А она беременная. Она бы тебя привязала. Ты бы все бросил.

— Да! — заорал я. — Бросил бы! Если надо было — бросил бы! Или перестроил бы. Или нашел бы выход. Это была моя жизнь, слышишь? Моя. Не твоя. Не твой штаб, не твой чертов план на мое будущее. Моя женщина. Мой ребенок. Мое решение.

— Ты бы потом пожалел.

— Я жалею сейчас! — ударил я ладонью по столу так, что чашка дернулась, чай плеснул на скатерть. — Сейчас, мама! Сегодня! Вчера! Все эти годы! Я всю жизнь жил как выжженный, потому что думал, что Люба меня бросила. Ты хоть понимаешь это? Я жил с мыслью, что она сама ушла. Что не дождалась. Что выбрала кого-то другого. Я каждую женщину после нее сравнивал с ней и злился, потому что ни одна не была ею. Я домой приходил и не понимал, зачем мне этот дом. На службу уходил и радовался, что там хотя бы думать некогда. Я пил, дрался, срывался, лез в море, в риск, в работу, куда угодно, лишь бы не помнить. А ты знала. Ты все знала… как твой ребенок страдает.

Она прикрыла рот рукой. Слезы текли по лицу, но мне уже было все равно. Я хотел, чтобы она слышала. Каждое слово. Пусть хоть сейчас поймет, что натворила. Пусть ей станет так же больно, как мне, когда я смотрел сегодня на сына и понимал, что незнаком ему.

— Я же тебе письмо передала, — прошептала она.

Я застыл.

— Какое письмо?

Она дернула плечом, словно сама испугалась того, что сказала.

— То письмо. От нее. Где она писала, что устала ждать, что ей такая жизнь не нужна, что она хочет строить свое будущее без тебя.

— Она ничего не писала, — сказал я медленно. — Я спросил ее. В глаза спросил. Она ничего не писала.

Мать поджала губы.

— Она могла соврать.

— Она могла? — я наклонился к ней через стол. — А ты, значит, святая? Ты, которая скрыла от меня сына, сейчас мне будешь рассказывать, кто мог соврать?

— Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.

— Ты ее разрушила, — сказал я. — Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.