Книга Доверие Точка возврата, страница 14 – Ева Шах

— Дозванивалась, — так же тихо ответила мама. — Ты не брала. А потом… я не знала, что делать.

Я закрыла глаза.

Ну конечно.

Я. Не. Брала.

Потому что слишком увлеклась своей гордой автономией и жизнью по принципу «мир — это рассадник неприятных сюрпризов, не отвечаем никому».

Какая прелесть.

— Прости, — сказала я.

И мама вдруг крепче сжала меня.

— Ты приехала. Всё. Больше ничего не надо.

Ах нет, мама. Надо. Еще как надо. Чтобы папа поправился. Чтобы сердце у него не шалило. Чтобы этот день откатился назад хотя бы часов на двенадцать. Чтобы бывшие мужья не стояли за моим плечом так, словно по-прежнему имеют место в этой семейной боли. Чтобы мне не хотелось одновременно разреветься, кого-нибудь ударить и срочно выпить литр сладкого чая.

Мама отстранилась и перевела взгляд на Андрея.

— Спасибо, что привез, — сказала она просто.

Он кивнул.

— Как он?

— Дремлет. Врач сказал, что сейчас главное — покой.

Мама говорила ровно, но я слышала, как дрожит у нее голос. Тонко. Почти незаметно. Так дрожат натянутые шторы в доме, где кто-то недавно хлопнул дверью.

— Можно к нему? — спросила я.

— Конечно. Только спокойно, Никуш. Не пугай его.

Я едва не рассмеялась.

Поздно, мама.

Пугать людей — это у нас, похоже, семейная традиция. Кто инфарктом, кто разводом, кто внезапным воскресением из прошлого.

Я приоткрыла дверь и вошла в палату.

Папа лежал на кровати слишком неподвижно для человека, которого я помнила как вечный мотор в теле упрямого дачника. Лицо посерело, под глазами легли темные круги, одна рука лежала поверх одеяла, и на ней так нелепо, так чужеродно смотрелся больничный браслет, что мне захотелось сорвать его и выбросить к черту вместе со всем этим отделением.

Вместо этого я подошла ближе.

— Пап, — тихо позвала я.

Он открыл глаза почти сразу.

И, господи, как же я любила эти глаза. Светлые, внимательные, с вечной насмешкой в глубине, даже когда он был серьезен. Сейчас насмешки не было. Только усталость. Но когда он увидел меня, уголок губ все-таки дрогнул.

— О, — хрипло сказал он. — Принесло.

У меня в груди одновременно хрустнуло и расплавилось что-то огромное.

— Ты невозможный человек, — выдохнула я, присаживаясь на край стула. — Кто так делает вообще?

— Кто-то должен был отвлечь вас от глупостей, — пробормотал папа.

Я схватила его руку.

Теплая.

Живая.

Сильная даже сейчас.

И только тогда поняла, что все это время держалась из принципа, а не потому, что могла. Глаза защипало моментально. Я опустила голову ниже, делая вид, что рассматриваю складки больничного одеяла. В одеяле, к слову, не было ничего интересного. Но оно хотя бы не заставляло меня немедленно расплакаться.

— Эй, — сказал папа уже мягче. — Без этого.

— Без чего?

— Без потопа. Мне врач сказал — жидкости много нельзя.

Я прыснула сквозь слезы.

Даже в полуобморочном состоянии он умудрялся шутить так, что хотелось то ли смеяться, то ли бить его подушкой.

— Ты отвратителен.

— Я знаю.

— Ты нас напугал.

— Не специально.

— Это, конечно, сильно меняет дело.

Папа слабо пожал мои пальцы.

— Не бледней так, Ник. У тебя лицо, как у студента перед пересдачей.

— А у тебя — как у человека, который решил поиграть в рулетку с собственным сердцем.

— Сердце стареет раньше характера, — философски заметил он.

— Судя по тебе, у характера вообще лицензия на бессмертие.