Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 42 – Михаил Фролович Чулицкий

Сын давно умершего бедного чиновника, он получил образование в реальном училище. Виновницей своей неудавшейся жизни считает мать, которая одно время содержалась в сумасшедшем доме и не надышится на своего сына. Большого роста, крепкого телосложения, с плечами, пригодными для перетаскивания кулей, он с замечательным терпением вышивает бисером и золотом разные картины самого сложного рисунка, переплетчик – идеальный. Пишет вполне грамотно. Излагает свои мысли ясно и во все написанное, будет ли то прошение на имя должностного лица или письмо к матери, вливает известный юмор. Подает прошения чуть ли не ежедневно. Нет, кажется, ни одного присутственного места или должностного лица, которому бы он не написал прошения.

Как на словах, он с покорным видом и горькой улыбкой старается доказать, что хотя он и крал, но все-таки не виноват, так и всеми своими письменными прошениями он с упорством старается добиться признания его клептоманом.

Его неоднократно подвергали освидетельствованию в отношении состояния его умственных способностей, наблюдали над ним в больнице и каждый раз приходили к заключению, что он психически здоров.

Послушаем его объяснения.

«У меня нет страха наказания, – пишет он в одном прошении. – Я полжизни провел в тюрьме и освоился с этой обстановкой. Мне только хотелось бы установить точно, кто я такой: маньяк или негодяй. При настоящем же положении дела я, по моему мнению, ни два ни полтора. Во время последнего процесса говорилось, что оправдать меня было бы равносильно выдаче мне открытого листа для совершения краж в будущем. Это, бесспорно, справедливо. Я не только люблю красть, но и не могу не красть. Что же я могу сделать, если я клептоман? Впрочем, я ненормальный человек вообще. Чем я вчера занимался с любовью, к тому сегодня я чувствую отвращение; то, что сегодня я нахожу в своих поступках логичным, завтра я найду противоречащим здравому смыслу. Собственно, совершение краж служит мне для развлечения. Деньги я не ценю, дарю их и раздаю бедным. Я нисколько не сомневаюсь, что я не такой человек, как все остальные, обыкновенные люди. Хотя эксперты-психиатры, неоднократно меня испытывавшие, и приходят всегда к заключению, что я психически здоров, но я лично с ними не согласен. Я страдаю черепно-спинной мозговой нервной слабостью и клептоманией на почве эпилепсии. Не наказывать меня следует, а отдать в какое-нибудь психиатрическое заведение. Может же ведь случиться, что я впоследствии, окрепнув, хотя бы, так сказать, и из-под палки стану полезным человеком. Положительно не понимаю, чем суд стесняется, – мнение экспертов необязательно, а по духу правосудия ему не установлены рамки для человеколюбия и милосердия…»

— Вы в чем обвиняетесь?

— Представьте себе, подожгла!

— Вероятно, подожгли имущество с целью получения страховой премии?

— Да, да! Представьте себе, какая я дура! Ужасная дура! Хотела сразу обогатиться! И вот теперь я здесь! Под замком, в таком помещении, в такой атмосфере! Я преступница!.. Не правда ли, это очень смешно? А между тем это так. И какое преступление! Поджог! Fi donc!^[3] Мое самолюбие не может даже задрапироваться возвышенными идеями. Я не могу себя считать ни мученицей идеи, ни мученицей страсти. Как это банально, пошло! Я совершила преступление ради выгоды. Однако это так! Меня утешает только одна мысль: это именно то, что я совершила преступление не по собственной инициативе, а под влиянием нового Мефистофеля, которому, впрочем, далеко до Гётевского… Если бы я жила во времена веры в колдунов и волшебников, я была бы уверена, что меня околдовали…