Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 24 – Михаил Фролович Чулицкий

— Что ты делаешь, разбойник?

— Виноват, тетенька. Я ей дал кусочек сахару, а она и подавилась. Я хотел заставить ее выплюнуть.

— Дурак, дурак! Ну кто же так делает?

Собака освобождена, и чухонка, укоризненно качая головой, опять идет в свою комнату.

Только что взялась она за иглу, смотрит – разносчик появился в дверях, и не успела она и рта раскрыть, как веревочная петля обвилась вокруг ее шеи и стащила ее на пол. Одной рукой она схватилась за веревку, другой за руку, тянувшую веревку.

Началась отчаянная борьба. Веревка на шее ослабла, и чухонка, переведя дух, закричала на весь дом. Разносчик полез свободной рукой за голенище, но чухонка заметила это движение и схватила его за руку. На крики прибежали проснувшийся барин и – в незапертую дверь – швейцар и дворник. Услышав шаги людей, разносчик выскочил в кухню и стал спокойно продолжать прихлебывать чай из стакана. За голенищем у него оказался финский нож.

При первом же допросе разносчик объяснил, что ему нужна была большая сумма денег, и поэтому он задумал убить и ограбить чиновника, у которого, он знал, есть деньги. Для чухонки была приготовлена веревка и кремневый камень в кармане, для барина же – нож.

Никто не назвал бы разбойником или убийцей этого застенчивого, скромного, тихого юношу. Когда говорили с ним, яркий румянец заливал ему все лицо. Опустив глаза, он тихо, неохотно отвечал.

По его словам, он окончил курс учения в сельской школе с наградой и очень много читал. Вообще, по умственным способностям он заметно выше уровня той среды, к которой принадлежит.

На настойчивые вопросы дает кое-какие объяснения своего поступка, но говорит отрывистыми фразами:

— Что ж, теперь я покорился уже, смирился. Могу и говорить. Ведь нужно сообщать сухие факты, а мелочи сообщать не стоит… А штука-то проста была бы… Близок локоть, да не укусишь… Намерение явилось внезапно, в ночь какую-нибудь… не в тот день проклятый. Как снял я веревку со стены, так точно камень свалился с души. Весело стало, радоваться стал… Чему – и сам не знаю… А все-таки мне забавно показалось, когда она стала кричать. Словно кошке игрушки, а мышке слезки… Сознаться должен, что я во власти дьявола. Он мне внушает… Хотел было я, после допроса у судебного следователя, выброситься из окна, да подумал, что упаду на кого-нибудь и задавлю хорошего человека. Хотел убить сопровождавших меня солдат, но пожалел. Теперь смирился…

Сидя под стражей, он, в форме письма к брату, написал нечто вроде дневника, страниц около ста, и оборвал его на описании, как он был впущен в квартиру барина. Для лица, получившего образование в сельской школе, дневник написан литературно.

С особенным чувством он рисует идиллические картины сельской природы. Он боготворит деревню, с одинаковым наслаждением описывает он и темный бор, и старый дом своего отца. Вслед за этими картинами начинает вспоминать свое детство; рассказывает, с какой жадностью прислушивался к рассказам бывалого матроса о чужих сторонах, в особенности о Китае; любил слушать рассказы и о столичной жизни.

Затем он переходит к своей психической жизни и начинает анализировать поступки. Вспоминает, как он однажды стащил у своей бабушки на огороде морковь и попался на месте преступления. Он ждал побоев, ждал, что бабушка пожалуется родителям и ему будет порка, и вдруг ничего подобного не случилось. Бабушка только отобрала морковь, сказав: «Помни, что грешно есть даром чужие труды», – и прогнала из огорода. Слова бабушки его поразили, и с этого дня он стал серьезнее к себе относиться.