Книга Не проси, страница 114 – К. Блэквуд

Сехем побледнел.

— Не только детей.

— Ах, значит, так легче.

Менна молчал. Он смотрел на чёрный круг на плитах. Из него поднимался слабый запах сгоревшего хлеба.

Он хотел взять Неферет и Тию и уйти. Из храма, из города, от Сехема, от жрецов, от мёртвого гонца, от всех этих слов про удержание, имена, меры. Но куда? Дороги уже вели сюда. Река шла за ними. Голод был не в одном месте. Он расползался по связям: вода, пища, дети, скорбь, страх, порядок. Если бежать, они унесут с собой Тию. А в Тии уже стоял кто-то за дверью.

Менна сел прямо на камень. Ноги больше не держали. Перед глазами поплыли белые пятна. Он понял, что не ел с прошлого дня, и эта мысль показалась ему мерзкой. Есть теперь было почти непристойно.

Тия осторожно коснулась его лица.

— Папа?

Он взял её руку. Знак у запястья стал чётче. Маленькая точка внутри пасти будто чуть увеличилась.

— Я здесь, — сказал Менна.

— Ты злишься?

— Нет.

— А почему у тебя лицо страшное?

Он хотел улыбнуться, но не смог.

— Потому что я думаю.

— О чём?

— О двери, — сказал он.

Тия опустила глаза.

Если голод ищет дверь, значит, дверь можно поставить не там, где он хочет. Если он тянется к детям, значит, нужно найти того, кто встанет между. Если он ест меру, значит, ему нужна такая мера, которую он будет грызть вечно и не прогрызёт.

Он не знал, что однажды эта мысль станет не мыслью, а кандалами. Что дверь можно поставить в камне, в дереве, в стене, но самую прочную — в живом человеке. Не знал, что с этого вечера его жизнь начнёт медленно сужаться до одного слова: удержать. Тогда он был только отцом, сидящим на горячем камне храмового двора. И в городе вокруг него люди всё ещё ели, пили, молились, дрались, прятали детей, открывали амбары, запирали двери, ломали двери, грызли стены, царапали имена на глине, стирали имена ногтями, и никто уже не насыщался.

К вечеру Сехем приказал закрыть внутренние ворота.

А снаружи, за стенами Иуну, Нил продолжал подниматься.

Часть 3. Дом без хлеба

Внутренние ворота храма закрывали долго.

Они были выше человеческого роста, из тяжёлого кедра, потемневшего от масла, ладоней и времени. Обычно их не запирали до конца даже ночью: у богов не бывает выходных, а у людей — удобного часа для просьб. Но теперь четверо стражников тянули створки с таким напряжением, будто закрывали не проход во двор, а пытались раздвинуть пасть зверя, который уже сомкнул свои челюсти на жертве намертво. Снаружи кричали.

Одни просили впустить родных. Другие требовали открыть, потому что там остались дети, старики, скот, хлебные корзины, всё нажитое. Кто-то бил кулаками в створки, кто-то пытался просунуть пальцы в щель. Дерево гудело и потрескивало от ударов, но держалось. Внизу, под порогом, тёмная вода уже нашла маленькую трещину и тонкой ниткой втягивалась внутрь.

Сехем увидел это первым.

— Глину сюда, — сказал он. — Быстрее!

Никто не двинулся. Люди смотрели на ворота и на воду, как смотрят бегущего прямо на них хищника - всё понимают, но не могут сдвинуться с места.

— Глину! — рявкнул Сехем так, что даже плачущие замолчали.

Менна опустил Тию на землю, сунул её руку в ладонь Неферет и бросился к стене, где стояли корзины с сырой глиной для ремонта храмовой штукатурки. За ним побежали двое молодых жреческих служек. Один споткнулся, рассыпал половину, начал собирать её обратно дрожащими пальцами.