Книга Жена с характером. Развод для попаданки, страница 77 – Мария Шарикова

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с

уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,

когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он

был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его

лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,

которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за

руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего

сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и

принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я

чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я

заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

— Тише, — прошептала я. — Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,

обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось

что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них

читалось узнавание.

— Аурелия, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

— Я здесь. Я никуда не уходила.

— Сколько… — начал он, но голос сорвался.

— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

— Ты плакала, — хрипло произнёс он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.