Книга Свора: Твой сосед, страница 82 – Рея Бёрн

Я: я тоже

Возвращаюсь к мотоциклу. Вилка не хочет сниматься, закисший болт сопротивляется, и я вкладываю в него всё раздражение, накопившееся за ночь, — за то, что отступил, за то, что правильно отступил, за то, что правильное решение может ощущаться как ампутация.

Болт сдаётся с хрустом.

К четырём дня один байк собран, другой — на очереди.

Стена: о чём ты обычно думаешь перед сном

Вопрос, за которым стоит другой вопрос, за которым стоит третий, и она знает, что я вижу все три, и всё равно спрашивает, потому что ей нужно услышать ответ моим голосом — даже если голос сейчас существует только в виде букв на экране.

Я: обычно не думаю. Обычно либо выматываю себя до состояния когда голова отключается за секунду. либо снимаю напряжение — после этого тоже отлично спится. обычно

Пауза.

Стена: Как

Я представляю, как она краснеет, как тяжело ей даются даже эти три буквы, но ей интересно, и этот интерес сильнее, и внутри от этого мучительно тянет.

Я: порно иногда. сейчас не нужно

Стена: почему не нужно

Она спросила без единого восклицательного знака, ровно, спокойно, как будто речь о погоде, а не о том, на что я дрочу перед сном, и это спокойствие выдаёт её с головой. Она задала вопрос, от ответа на который у неё пересохнет во рту, и она это знает, и всё равно спрашивает.

Я смотрю на экран. Потом на свои руки — масло, грязь под ногтями, след от ключа на костяшке. Я мог бы написать ответ. Коротко, безопасно, с возможностью сослаться на опечатку или настроение.

Вместо этого я нажимаю на микрофон.

Потому что текст — это выбор слов, это редактура, это возможность стереть и переписать. А голос — это я, без черновика, и она услышит не буквы на экране, а частоту, и хрипотцу, и дыхание между словами, и всё то, что текст не передаёт. И я знаю, что это с ней сделает, потому что видел вчера у ржавой двери, как она реагирует на мой голос, когда он говорит правду: как менялось её дыхание с каждым моим словом, как расширялись зрачки, как вздрагивали пальцы на моём запястье, как она подавалась вперёд всем телом, не контролируя движение.

И я хочу сделать это снова. Зная, что она будет слушать, и краснеть, и сжимать бёдра, и переслушивать, — и это делает меня садистом. Но она делает со мной то же самое — просто не словами, а тем, как смотрит на мои руки, как кусает губу, как произносит «покажи» голосом, от которого у меня отключается голова. Так что мы квиты.

Записываю. Голос выходит ниже, чем я ожидал, — хриплый, с шумом мастерской на фоне, с металлическим эхом:

«Потому что достаточно вспомнить одну картинку. Они очень яркие. Хватает с запасом».

Отправляю. Жду три секунды. Записываю следующее:

«Например, как ты загорелась, когда говорила, что никто тебя не трогал. Злилась и стыдилась одновременно. Уши горели. Шея горела. А я стоял и думал, что хочу трогать тебя везде, где не трогал никто».

Отправляю. Три точки на её стороне. Появляются. Не исчезают. Она начала что-то печатать и остановилась. Слушает. Или переслушивает. Я не жду, потому что плотину вынесло:

«Или звуки, которые ты издавала, когда я целовал тебя. Ты понятия не имеешь, как ты звучишь. И мне от этого ещё хуже, потому что ты не знаешь и не контролируешь. И это самое горячее, что я слышал в жизни».

Три точки висят. Она всё ещё пытается набрать что-то. Или сидит с телефоном у уха и забыла, что палец на клавиатуре.