Книга Свора: Твой сосед, страница 69 – Рея Бёрн

— Я слышал.

— Тогда обработай информацию. У тебя где-то между ушами должен быть процессор.

— Да ладно, это просто танец.

Он берёт меня за запястье.

Не больно. Не выкручивает и не тянет грубо, не хватает так, чтобы можно было вскрикнуть и оправдать страх перед теми, кто смотрит. Просто обхватывает пальцами запястье, кожа у него горячая и сухая, чуть шершавая на подушечках, и слегка ведёт в свою сторону, будто я уже согласилась и просто ещё не догнала собственное решение, будто моё «нет» было формальностью, через которую нужно переступить, как через порог.

Меня заклинивает. Тело каменеет, и слово не собирается.

Запястье становится чужим. Точка, в которой смыкаются его пальцы, превращается в центр, из которого холод расходится к плечам, к шее, к затылку. Плечи поднимаются. Голос проваливается под диафрагму, в ту яму, где я храню всё непроизнесённое с четырнадцати лет. Музыка уходит в вату, бочка становится слишком яркой и горячей, люди вокруг слишком близкими и большими, и я стою посреди этого и не могу вдохнуть, потому что воздух вдруг стал вязким, как смола.

Я знаю, что надо сделать. Выдернуть руку. Сказать: отпусти. Или хоть что-нибудь, любое слово, любой звук, который вернёт мне моё запястье и моё пространство.

Но между знанием и движением вклинивается старая мерзкая пауза, в которой тело замирает, как животное, притворяющееся мёртвым, чтобы хищники потеряли к нему интерес — потому что когда-то это уже сработало.

И Рэм видит эту паузу.

Не мою злость, которую я не успела собрать. Не Димину руку на моём запястье. Не Аню, которая уже открывает рот. Он видит паузу, замороженное тело, и его рука появляется на запястье Димы так спокойно, что я сначала не понимаю, откуда он взялся. Ещё секунду назад он был у мотоцикла, за тремя чужими спинами и облаком дыма. Теперь стоит рядом.

Пальцы Рэма пока не сжимают, просто лежат, длинные, с тёмными линиями тату и побелевшим шрамом на среднем, и от этого прикосновения Дима перестаёт двигаться, будто кто-то нажал кнопку отключения его нервной системы.

— Дим, тебе вроде сказали, отвали.

Голос низкий, с хрипотцой, ровный, как поверхность стола, на котором разложены заострённые ножи, и я чувствую этот звук кожей.

Дима перестаёт улыбаться. Белые зубы исчезают за сомкнутыми губами.

— Рэм. Я не знал, что она с тобой.

Рэм смотрит на него долго, без выражения, с тем терпеливым вниманием, с которым смотрят на уравнение, где ошибка очевидна, но нужно, чтобы автор нашёл её сам. Потом чуть наклоняет голову.

— Ошибка в формулировке.

— Что?

— Неважно, со мной она или нет. Важно, что она сказала «нет». Три раза. Тебе нужна помощь с арифметикой?

Дима дёргает плечом, мелко и нервно, как человек, который хочет сбросить чужую руку, но понимает, что бесполезно.

— Я просто...

Рэм чуть сжимает пальцы. Совсем немного, и я вижу, как двигаются сухожилия на тыльной стороне его ладони, как белеет кожа на костяшках, как Дима замолкает на середине вдоха, будто ему пережали горло, хотя Рэм держит его за запястье.

— Не надо мне объяснять, что ты «просто», — произносит Рэм ровно, без злости и без угрозы, и именно от этого отсутствия бетон под ногами кажется зыбким. — Просто не нужно делать то, после чего девушкам приходится проверять замки перед сном.