Книга Свора: Твой сосед, страница 60 – Рея Бёрн

В зеркале кто-то знакомый и не очень. Лицо без макияжа, бледное от бессонницы, с тёмными кругами, которые не скроешь ничем, но глаза живые и настороженные, с расширенными зрачками, как у зверя, который вышел из укрытия не потому, что безопасно, а потому, что больше не может сидеть внутри.

Я стою перед зеркалом минуту и пытаюсь не отводить взгляд от собственного отражения.

Получается с третьей попытки.

Внизу коротко сигналит клаксон, два смешных «пип», будто кто-то случайно нажал локтем и с перепугу нажал ещё раз.

Двор пахнет мокрой листвой. Санёк высовывается из окна тёмно-синей машины, по боку которой царапина тянется длинной белой линией, будто кто-то вёл гвоздём от фары до заднего крыла и не остановился, пока не закончился металл.

— Эвакуация прибыла. Сопротивление будет занесено в протокол как проявление характера.

— Я могу передумать.

— Можешь. Но сначала оцени транспортное средство. Оно повышает самооценку всем, кто в него садится: человек сразу думает «у меня хотя бы не всё так плохо».

Я обхожу машину и открываю дверь.

На заднем сиденье музыкальный пульт с мешаниной ручек и ползунков, ноутбук, клубок проводов такой плотности, что в нём можно спрятать труп, колонки, пакет с углём, две бутылки воды, чёрная толстовка, скомканная в форме чьей-то сдавшейся надежды, и плюшевый динозавр кислотно-зелёного цвета с мордой, пережившей слишком много корпоративов.

— Это кто?

— Григорий. Технический директор.

— Приятно познакомиться.

— Не отвлекай его, он очень деловой.

В машине пахнет пылью из печки, нагретым пластиком проводов и слабым костровым дымом от Саньковой куртки, с горечью мокрого дерева. Он включает передачу, и машина дёргается, как будто её разбудили посреди глубокого сна и она ещё сердится.

Первые минуты я сижу вжатая в дверь, пальцы держат рюкзак так, что костяшки белеют, ремень впивается в ладонь, оставляя красную полосу. За стеклом ползут мокрые улицы, фонари размазывают жёлтые пятна по асфальту, и я считаю про себя до четырёх на каждом вдохе, привычка, появившаяся между четырнадцатью годами и первой папкой со скриншотами.

Санёк не давит вопросами. Он просто говорит ровным потоком, в котором я могу не участвовать, как в тёплом течении, где достаточно лежать на спине и не тонуть, но из которого время от времени высовываются крючки, точные и неслучайные, замаскированные под болтовню.

— Ты, кстати, в курсе, что у нас сегодня будет много гостей? Байкерская тусовка, локальная, своя. Раз в пару месяцев кто-то предоставляет гаражи, кто-то мангал, кто-то накопившиеся претензии к мирозданию, и получается то, что Дэн называет «социально приемлемая форма беспорядка».

— Сколько народу?

— Пятьдесят. Может, семьдесят. Зависит от того, у кого завтра смена, а у кого семья.

У меня резко сводит желудок, будто кто-то провёл мокрой ладонью по внутренней стороне рёбер.

— Семьдесят?

Санёк косится на меня коротко, как человек, привыкший оценивать обстановку на скорости сто двадцать километров в час.

— Из них половина приедет, постоит, потусит и уедет до полуночи. Никто не будет считать тебя по головам, выяснять, чья ты и откуда. Туда едут не на смотрины, а дышать. И девчонок будет достаточно, не пугайся.

— Я не пугаюсь.

— Ага. — Мягко, и само это «ага» звучит как подушка, подставленная под падение.