Книга Свора: Твой сосед, страница 173 – Рея Бёрн

Выхожу из студии, закрываю дверь, пересекаю коридор и захожу в нашу квартиру. Рэм на кухне, варит кофе в маминой турке. На нём чистая футболка и джинсы, волосы мокрые после душа.

— Готова? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Дай мне десять минут.

Я переодеваюсь. Впервые за месяц натягиваю не оверсайз, а обычную футболку, и не серую куртку, а его кожанку. Она огромная, тяжёлая, и пахнет так, что мне приходится закрыть глаза на три секунды и просто дышать.

Он смотрит на меня в этой куртке, и его ухмылка на мгновение исчезает. На её месте выражение, которое бывает, когда он задумывается и забывает контролировать мимику, невероятная, щемящая нежность.

— Не смотри так, — говорю я. — Мы опоздаем.

— Когда ты в моей куртке, — ровно отвечает он, — мне плевать на всех людей на этой планете, включая Санька и его движ.

Я подхожу, встаю на цыпочки и целую его. Мягко, коротко.

— Едем, — говорю я.

Байк рычит и выносит нас в тёплый июньский вечер. Город плывёт мимо, огни, люди, запах асфальта и цветущих лип.

Я думаю о том, что совсем недавно зажимала рот, чтобы не издать звук, и ненавидела себя за то, что моё тело чего-то хочет. Что носила одежду на три размера больше, чтобы никто не увидел мои очертания. Что моим главным навыком было исчезать, сливаться со стеной, не отсвечивать.

А сейчас я еду по городу на мотоцикле, обнимая мужчину, от прикосновений которого забываю своё имя, и мне не стыдно за собственный голос, за собственные руки, за собственные желания. Я ору песни на стримах и стону без подушки. Я целуюсь в лифтах, я ставлю на колени и встаю на колени, когда хочу. У меня есть Свора, семья и Лиза, которая плачет от счастья капслоком. И все десять пальцев, которые наконец-то слушаются.

Жизнь наладилась. Жизнь, которая столько лет была тусклой, тесной, стиснутой, пропахшей страхом и стыдом, расправила рёбра и набрала полную грудь воздуха. Этот воздух пахнет бензином, кожей и хозяйственным мылом. И мне больше не нужно прятаться.

Я динамит, который больше не притворяется потухшей спичкой.

Гаражи встречают нас басом, который чувствуешь подошвами раньше, чем ушами. Санёк уже раскрутил свой пульт на полную, низкие частоты вибрируют в рёбрах, а вечерний воздух пахнет углями и цветущим где-то за промзоной шиповником.

Я глушу байк. Мила спрыгивает, стягивает шлем, и её волосы, растрёпанные, наэлектризованные, встают дыбом. Она пытается пригладить их ладонью и делает только хуже. Я смотрю на это и чувствую, как что-то тёплое, тяжёлое и абсолютно непоправимое ворочается у меня в грудной клетке.

Кир замечает её первым. Поднимается с перевёрнутого ящика, на котором сидел, подходит и молча раскрывает руки. Мила шагает к нему и обнимает, коротко, крепко, по-родственному. Месяц назад он стоял на расстоянии, поднимая ладонь в беззвучном прощании. Теперь он обнимает её так, будто она всегда была частью этой семьи. В определённом смысле так и есть: Кир слушал её задолго до того, как узнал её имя.

Когда Мила рассказала Своре правду, что она КамиПанда, что аниме-девочка с ушками, чей голос Кир включал в гараже с завидной регулярностью, это она, лицо Кира стоило отдельного билета. Я видел, как он тренирует вилли на мокром асфальте, как уходит в глухой занос на гравии, как получает от меня молчаливый втык за обгон на слепом повороте, и ни разу за всё это время его выражение лица не менялось. А тут он сел. Медленно. На ближайшую горизонтальную поверхность. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на меня. Посмотрел на Милу. Посмотрел на свой телефон с аватаром Ками на заставке. И выдохнул одно слово, тихое и совершенно убитое: «Чёрт».