Книга Свора: Твой сосед, страница 162 – Рея Бёрн

— Тише, — говорю я Миле в макушку, шагая по корням. Мои губы касаются её волос, вдыхая запах хвои, озера и дикого страха. — Он больше до тебя не дотронется. Никто в этом мире больше до тебя не дотронется. Слышишь?

Она утыкается мокрым лицом мне в ключицу. Её бьёт сильная дрожь, словно у неё внутри землетрясение, которое всё никак не может успокоиться.

Калитка. Я вышибаю её ногой. Двор.

Дэн чертыхается на диване, Лёха и Кир смотрят на нас из-за стола.

Я подношу её к крыльцу. Осторожно ставлю на ноги, придерживая за талию, пока не убеждаюсь, что она не упадёт. Она намертво вцепляется в деревянные перила.

— Сядь, — командую я. — Никуда не уходи. Я сейчас.

Я не успеваю развернуться, как Мила вскрикивает. Коротко, пронзительно, и я слышу в её голосе животный, парализующий ужас, который вырывается из горла быстрее, чем мозг успевает его отфильтровать.

Я рефлекторно ухожу в сторону.

Удар приходит сзади и сбоку, в поясницу. Из-за того, что я дёрнулся, лезвие не входит глубоко, оно скользит по касательной, глубоко вспарывая плоть. Звук мокрый, плотный, как будто с треском рвут тугую брезентовую ткань. Боли в первую секунду нет. Есть только обжигающая полоса жидкого огня и адреналин, который мгновенно затапливает вены белым слепящим электричеством.

Я жёстко задвигаю Милу себе за спину, на ступеньки крыльца.

Олег стоит в двух метрах. Он держится на ногах на чистом безумии. Его сломанная правая рука висит плетью, распухшая и фиолетовая. Но в левой он сжимает складной нож с чёрной рукояткой. Лезвие короткое, и с него капает густая кровь. Моя кровь. Лицо ублюдка пустое. Выжженное. Ни страха, ни боли, ни человека.

Он делает выпад левой, занося нож для второго, уже прямого тычка в живот.

Я не успеваю перехватить.

Потому что между ножом и мной с грохотом влетает Маратик.

Он не бьёт. Он сносит его, как сорвавшийся с тормозов товарный поезд. Врезается плечом прямо в грудную клетку Олега на полном разгоне. Удар вышибает из ублюдка воздух с таким утробным, мясным звуком, что меня самого передёргивает. Олег отлетает назад, отрываясь от земли, и с гулом впечатывается позвоночником в ствол сосны. Нож отлетает в траву.

Маратик стоит над ним. И я не узнаю собственного друга.

Его очки слетели за мгновение до влёта. Лицо без них острое, голое, перекошенное. Обычно Маратик это спокойное, тихое, синее пламя, газовая горелка, аккуратно запертая за чистым стеклом. Ровно столько тепла и света, сколько нужно для того, чтобы быть нормальным, удерживать контроль. Но сейчас в этот костёр с размаху плеснули канистру бензина. В его бледно-серых глазах ревёт слепой, дикий пожар. Горячая, первобытная, неконтролируемая ярость, которая сжигает кислород вокруг.

Олег пытается приподняться на локте здоровой руки.

Маратик бьёт, и в этом нет ни грамма его обычной техники, никакой хирургической чистоты или расчёта. Это просто животная мясорубка. Он вбивает ногу в плавающие рёбра Олега, и глубокий, мокрый хруст разносится по двору. Ублюдок складывается пополам, харкая кровью.

Маратик падает на него сверху. Он бьёт кулаками, грязно, размашисто, вколачивая костяшки в разбитое лицо Олега. Бьёт исступлённо, с рычанием, которое рвётся из его собственной груди. Наступает тяжёлой кроссовкой на левую кисть ублюдка, намертво вжимая её в землю, и с хрустом проворачивает пятку.