Книга За седьмой печатью, страница 61 – Евгения Якушина

— Только не говори мне, что вы, как другие остолопы, собираетесь в кутежах участвовать!

— Разумеется, нет! – заверил Кормушин. – Просто у нас запланирована встреча кружка.

Про кружок-то Руднев, конечно, позабыл.

— Да бог с ним, с кружком! Вы и так в нем сколько времени проводите! Ну, что у вас там нового может быть? Все одно!

Кормушин насупился.

— Извини, не хотел тебя обидеть! – поспешил смягчить свою бестактность Руднев. – Ваше дело! Но, право же, вы туда как богомольцы на воскресную службу ходите. Неужели там без вас двоих один раз не обойдутся?

— Без троих, к твоему сведению, – заметил Кормушин. – Зинаида Яковлевна к нам присоединилась.

Руднев только руками всплеснул. Развивать тему он не хотел, зная, что кончится все спором, который он со своими товарищами вел уже не раз.

Дмитрий Николаевич политических убеждений Кормушина и Никитина не осуждал, но считал бессмысленными и безрассудными. Эти забавы – а иначе как забавы подобные увлечения он не воспринимал – были помимо своей никчемности еще и чреваты серьезными последствиями, навлекать которые на себя из-за пустопорожней болтовни в сомнительном обществе казалось Рудневу глупостью.

— Дмитрий, а чего бы тебе к нам не присоединиться? – меж тем вдохновенно предложил Кормушин.

— Нет уж! Уволь!

— Ну ты же ни разу у нас не был!

— Мы это обсуждали уже, Петр. Не по мне все эти ваши разговоры слушать!

— Погоди отнекиваться! В этот раз все иначе будет! У нас теперь вообще все по-другому. С нами теперь такой человек! Ты даже не представляешь!

— Не представляю и не хочу представлять. – Руднев уже пожалел, что завел разговор. – Коль не сможете прийти, значит, не сможете. В другой раз соберемся.

Раздосадованный, он распрощался с Кормушиным и поспешил домой.

До Татьяниного дня оставалось менее недели. В студенческом сообществе начиналось брожение. Активнее всех были первогодки, коим предстояло поучаствовать в праздничном дебоше в первый раз. Одни заранее начинали пить, другие, кто посмирнее, собиралась группами и взволнованно обсуждали предстоящий загул.

Москва к студенческим гуляньям тоже готовилась основательно: извозчики заранее делили места подле трактиров и рестораций, а сами питейщики закупались хмельными напитками попроще да попьянее и выставляли в залах крепкие деревянные скамьи вместо хрупких венских стульев.

Против обыкновения университетское начальство в этот раз решило не потворствовать вековым традициям и, к великому неудовольствию студентов, издало распоряжение о дисциплинарных наказаниях для особо рьяных да веселых. Кроме того, в аудиториях все чаще дежурили инспектора, которые строго наблюдали за общей атмосферой и, как поговаривали, ставили на заметку смутьянов и неблагонадежных.

К студентам юридического факультета инспектором был приставлен Филимон Антипович Коровьев, титулярный советник при Московском управлении образования. Был он личностью неприятной и с виду, и по манерам. Щуплый, низкий больше от сутулости, абсолютно лысый, с нездорового землистого цвета лицом и маленькими, вечно бегающими за стеклами кривого пенсне глазками, он постоянно что-то суетливо высматривал и записывал погрызенным карандашом в замусоленный блокнотик. Своим присутствием он раздражал не только студентов, но и преподавателей. И те и другие относились к нему с нескрываемым презрением и старались не замечать. Однако не прошло и пары дней, как этот невзрачный человек заставил себя страшиться.