Книга За седьмой печатью, страница 17 – Евгения Якушина

— Нет. В записях ничего такого мне не встречалось. Однако архив Николая Львовича обширен и изучен не весь.

— А вы могли бы показать нам этого Яшмового Ульгеня? – попросил Семин.

Белецкий посмотрел на Александру Михайловну, та утвердительно кивнула. Он покинул гостиную и вскоре вернулся с завернутой в бархат статуэткой, которую бережно выставил на кофейный столик.

Невольский, профессор Левицкий и доктор Штольц проявили к артефакту лишь сдержанный интерес, зато Борэ, Семин и Зорин рассматривали его с нескрываемым восторгом.

— Очень интересно, – промурлыкал Борэ. – Так вы говорите, архив Николая Львовича разобран не до конца? Александра Михайловна, а позвольте мне посмотреть бумаги? Я бы такую статью про это написал! Нет, даже серию статей! Шаманство! Мистицизм! Сейчас это невероятно модно. А в предисловии посвящение вам и Николаю Львовичу сделал. Молю вас! Разрешите!

— Я не против, – проговорила Руднева, – но как же планы Константина Павловича? Он ведь тоже собирался писать про алтайскую мифологию.

— О, не волнуйтесь, Александра Михайловна! – Невольский примирительно вскинул руки и рассмеялся. – Мы с уважаемым Григорием Дементьевичем пишем в совсем разных жанрах. Он публицист, я ученый. Так что наши интересы не столкнутся.

Борэ отвесил Невольскому театральный поклон.

— В таком случае, Фридрих Карлович, прошу вас, покажите завтра Григорию Дементьевичу архив и помогите найти интересующие его бумаги.

Белецкого такая перспектива покоробила, а развязные манеры публициста его раздражали все больше. Не глядя на Борэ, он склонил голову перед Рудневой.

— Как вам будет угодно, Александра Михайловна.

Затем он поклонился всему собранию.

— Доброй ночи, господа.

С этими словами Белецкий подал Митеньке знак следовать за собой и направился прочь из гостиной.

Большую часть следующего дня Митенька был предоставлен сам себе. В другое время он бы этому даже порадовался: ни тебе тренировок, ни замечаний, ни придирок. Но в доме, полном гостей, в одиночку было как-то неуютно.

Не находя себе иного дела, Митенька посидел в библиотеке, послонялся по саду и, наконец, взяв этюдник, отправился рисовать.

У него уже давно созрел сюжет на тему древних друидов. Вдохновила его старая липа, росшая за отдельно стоящим двухэтажным флигелем. Дерево было в несколько обхватов, одна из ветвей, расколотая молнией, торчала словно сухая ведьмовская рука. Освещение тут тоже было подходящим из-за постоянной тени, которую отбрасывала густая крона. Единственным недостатком было то, что наиболее выгодно дерево смотрелось именно на фоне флигеля, что сбивало всю мистическую композицию.

Покрутившись вокруг дерева, подходя то ближе, то дальше, то с одного угла, то с другого, Митенька сделал серию набросков и наконец определился с наилучшей точкой.

Сперва Митеньке рисовалось легко, но через час вдохновение его покинуло. Забросив краски, он решил отвлечься на какой-нибудь другой предмет. Сперва этим предметом, набрасываемым легкими, но уверенными штрихами в альбоме, стала Аннушка Бородина в образе речной нимфы. Митенька живо изобразил очаровательное лицо, волосы, увенчанные короной из водяных лилий, изящную тонкую шею, переходящую в трепетные обнаженные плечи, и дальше запнулся. Его бросило в жар, щеки залились румянцем. Он вырвал лист и смял его. Вот еще глупости какие, сердито подумал он, и решил нарисовать что-нибудь более прозаичное. Например, флигель.