Книга За седьмой печатью, страница 121 – Евгения Якушина

Катерина и не могла представить, что революция – это такое романтическое дело и делают ее такие восхитительно учтивые и благородные люди! Никто и никогда, кроме Григория – конечно же, она будет называть его только так! – не вручал ей в руки свою безопасность и даже саму жизнь, и при этом столь великодушно заранее прощал ей женскую слабость, толкающую на предательство! Ее даже немного покоробило это его предположение, что она из робости откроет кому-нибудь их тайну. Никогда! Одно уж понимание того, что тайна эта объединяла их крепче, чем любая иная известная Катерине связь, заставила бы ее скорее умереть, чем кому-нибудь проговориться.

Да, собственно, и кому ей было проговариваться? Маменьке и батюшке? Так это в любом случае делать было никак нельзя, поскольку они бы просто заперли прогрессивную девицу Лисицыну, а то и отправили бы в деревню к маменькиным родственникам.

Дмитрию Николаевичу или Петру Семеновичу? Это тоже ни за что! Тем более после того, как эти двое так трусливо вели доверительную беседу с полицейским. Нет! Пусть они уж после узнают, насколько Катерина оказалась смелее их, мужчин!

До семи вечера оставался час. Катерина выбрала свое любимое серое платье, слегка поношенное, но очень уж выгодно подчеркивающее ее голубые глаза. Приколола к нему свой самый изящный воротничок, не вязаный, а взаправду купленный в галантерее – подарок покойной Зинаиды, и скрепила его агатовой бабушкиной камеей. После уложила так и сяк свои пышные волосы, решив в конце концов, что уместнее и благороднее всего будет просто заплести их в косу. Затем выскользнула в прихожую, ухватила шубку, платок и тихо, будто мышка, выбежала на улицу.

На перекрестке Солянки и Большого Спасоглинищевского переулка в стороне от фонаря стоял одинокий крытый экипаж. Катерина робко поравнялась с ним и услышала знакомый голос:

— Катрин, я был уверен, что вы придете.

Рагозин вышел из коляски и, вместо того чтобы предложить ей руку и помочь подняться на подножку, легко, словно пушинку, подхватил на руки и внес в экипаж.

Их губы снова оказались совсем близко, и снова он легко, едва касаясь, поцеловал ее.

— Григорий! – прошептала она, трепеща.

Рагозин приказал вознице трогать. На этот раз он не стал отстраняться, тем более что и сделать это в двухместной коляске было затруднительно, и даже не убрал рук с ее плеч.

— Я волновался, что ты не придешь!

От этого внезапного перехода на «ты» у Катерины и вовсе закружилась голова.

— Как я могла не прийти после твоего письма! Куда мы едем?

— Тебе уже надоело мое общество?

— Нет, что ты! Наоборот! Я бы так и ехала с тобой целую вечность!

— Правда? Ты готова провести со мной вечность, Катрин? – Глаза его демонически сверкнули в свете промелькнувшего фонаря. – Ты понимаешь, как это долго – вечность?

— Да! Да! – исступленно прошептала Катерина, ее охватил жар и трепет, который она никогда ранее не испытывала. – И я хочу быть с тобой!

— Да будет так! – торжественно проговорил он. – Я подарю тебе вечность! Ты веришь мне?

Он сжал ее в своих объятьях, невероятно сильных и жарких, и припал к ее губам теперь уже страстно и одержимо. Их поцелуй был таким долгим, что Катерине едва хватило дыхания.

— Да! – не помня себя от вожделения, прошептала Катерина. – Я верю тебе! Верю, как никому и никогда не верила!