Книга Малум, страница 182 – Юлия Макс

Ему нужно было поговорить с Фаустом и сказать, что он больше не может быть хранителем. Он знал, почему тот недоступен, хоть и не мог принять его сумасшедший план по спасению мира, если Эва и Якуб не справятся.

Баал ждал еще одного звонка или мейла из ордена о том, что где-то произошла серия жертвоприношений. Это бы означало последнее дело, последний порог, сдерживающий пробуждение Вотана или Цио^[41], или еще кого-то из плеяды старых забытых богов его времени.

Пока он этим занимался, Эва отправилась в свою комнату, а Якуб – в свою. Баал знал это, потому что чувствовал весь дом, словно сам и был этим домом.

Напившийся донорской крови Якуб после душа лег спать, пока еще сон был ему доступен, а она сначала мерила шагами комнату, а затем, лежа на кровати, листала книгу о древних видах энсиа, возможно, желая предугадать, кто следующий станет серийным убийцей и где.

Баал и раньше хотел явиться ночью в комнату Эвы, но никогда прежде это чувство не было настолько сильным. Он подождал, пока она уснет, и отделился от стены.

Эва спала на боку поверх одеяла. На ней была просвечивающая белая майка и короткие шорты, открывающие длинные стройные ноги. Она хмурилась во сне и шевелила губами, кудри разметались по покрывалу, напоминая ему пламя. Эва вся была огнем, горящим в его жилах. Среди множества женщин, которых он знал, лишь она подобна этой стихии: упрямая, дерзкая и завораживающая.

Ведьма.

Баал вспомнил, как сказал ей это в день их знакомства. Тогда он впервые за долгое время испытал что-то, кроме скуки и безысходности. Яркая, эмоциональная Эва раз за разом притягивала его взгляд, будоражила мысли. Он не должен был следить, когда она уходила в свою комнату, но все равно делал это.

Баал склонился над ней, желая прикоснуться, смять белую майку, оголяя грудь, дотронуться языком до сосков, прикусить тонкую шею, завладеть сладкими губами и терзать их, пока Эва не начнет стонать ему в рот, умоляя о большем.

Он услышал собственное тяжелое дыхание. Пальцы остановились в сантиметре от ее кожи. Баал, словно издеваясь над собой, аккуратно развернул сложенное на углу кровати покрывало, укрыл Эву и поспешил уйти.

У себя в апартаментах он лег на кровать и заложил руки за голову. Тело еще потряхивало то ли от возбуждения, то ли от боли, спровоцированной длительным отсутствием вне стен особняка. За многие годы от нехватки каких бы то ни было раздражителей и эмоций Баал с трудом мог понять, что чувствует. Все казалось новым, болезненным и острым.

Однако больше всего мучила вина, горькая на вкус и отравляющая его день за днем. Мысли о черной свите, запечатанной в Инсбруке, о тех, кого нашла Лилит и призвала на службу Аду, об Абраксасе – его стороннике и самом близком из джиннов, об утерянных в веках кувшинах, которые, возможно, никто так и не открыл.

Внутренности сжигало виной, словно лавой.

Имел ли он право решать за них? Имел ли право оставить?

Как их глава – да, но как один из собратьев, как и они много веков запертый на дне озера, – нет.

И кто он теперь? Всего лишь хранитель особняка Фауста? Или тот, кто должен попытаться исправить свои ошибки? Баал уже знал ответ, но это знание его не радовало.

До утра он собирал в голове пазл под названием «Что задумал Роули?» и решил, что выяснить это необходимо как можно скорее. Он написал Митсону, чтобы утром тот предоставил пропуск в библиотеку ордена в Трое.