Книга Сердце лета, страница 95 – Хелена Хейл

— Боже, то, что сделал с тобой этот ублюдок… Если бы я не услышал… если бы я не…

— «Если бы, если бы»! Незачем об этом думать, Алик, и тем более искать виноватых. Перестань во всем себя винить. Ничего кошмарного Женя сделать не успел. Разве что наговорил всякого.

А синяки и ссадины – подумаешь, мы лет в шесть тут такие бои устраивали, мама не горюй! Можешь себе представить Воронцову с двумя вывихнутыми ногами? – Алик хохотнул, я улыбнулась воспоминаниям. – Да-а-а, неделю ее на тачке хозяйственной возили.

— Но ты бы не села в его чертову машину, если бы… – громко запротестовал Алик, а потом резко прервался, потирая глаза.

— Почему бы мне не сесть к нему в машину? Он для меня был таким же другом, как Миша, или Степа, или…

Я умолкла. Плохой из меня друг для тебя, Алик. Друг не мечтал бы бесконечно покрывать твое тело поцелуями. Не грезил бы о твоих объятиях и близости.

— Господи, как же сложно. – Теперь он потер переносицу.

— Слушай, мученик, еще раз повторяю, не нужно обо мне сожалеть. Ты меня путаешь, даешь мне ложную надежду, понимаешь? Либо ты так издеваешься надо мной, либо тебе стоит определиться со своими чувствами.

Алик опешил от моего резкого тона, но я уже не могла держать мысли в себе. Он был слишком близко, чтобы я сумела контролировать себя.

— Я что, по‐твоему, должен был вчера пройти мимо? Пропустить мимо ушей твой крик? Помочь Черному в его делишках?!

Всполошившись, он выпрямился.

— А до этого инцидента… ты… для чего ты танцевал со мной?

Красильников приоткрыл рот, но не нашел ответа. Он растерянно оглянулся, встал и бросил:

— Ладно. Я рад, что ты в порядке. Пожалуй, мне пора.

— Прекрасно! Вот так ты прощаешься?! Это взрослый разговор? Понимаю, прошло три года, после слов деда ты и думать обо мне забыл…

Я тоже встала, покачиваясь. По рефлексам Алика и выступившим венам на руках было ясно, что он хотел меня удержать.

— Забыл?! Да ты, черт подери, снилась мне каждый божий день! Являлась на обложках журналов, рекламных баннерах, в лицах прохожих! Я думал о том, что тебе приходится жить с этим тираном, о том, как мне не хватает твоего смеха, голоса, твоих колкостей, тебя! Это было дикое наваждение, и я кое‐как его угомонил.

Я сжала руки в кулаки, чтобы он не видел, как дрожат мои пальцы.

— Что ж, я рада, что ты справилсяс этим наваждением.

— Мне пришлосьсмириться.

— А каково было мне, тебе не интересно?! Ты подарил мне мой первый поцелуй, и я всех сравнивала с тобой, и никто, слышишь, ни один не вызвал во мне таких чувств! Мы оба учились жить со своими трагедиями, но не сделали ничего, ни шагу навстречу друг другу!

— Я был уверен, что уже поздно.

— Да? А теперь, как я понимаю, поздно для меня.

Слезы застилали глаза, и я смотрела на Алика, словно сквозь иллюминатор подводной лодки.

— Боюсь, что так.

Грудь сдавило, словно на меня свалилась бетонная плита.

— Отлично. Тогда, будь добр, выйди из дома. Уходи! – выкрикнула я.

Пришлось дать волю слезам. Я указала Алику на выход пальцем, он полными боли глазами смотрел на меня в нерешительности. Потом, медленно развернувшись, пошел к двери. Массивное дерево с грохотом закрылось за ним, а я в слезах проковыляла к выходу и оперлась на дверь. Сердце разрывалось на миллиарды частиц! Как же больно, черт возьми! И почему физическую боль вынести легче, чем моральную?! Может, следовало оставить эту неопределенность между нами?! Неужели я больше никогда…