Книга Чужими мы (не) стали, страница 26 – Ольга Рог

Нина жила с этим грузом примерно... вечность. До сих пор не отпускает. Даже после смерти Ростислава. Такой судьбы, она бы и врагу не пожелала, не то что родной дочери.

Пили чай. Маша разогрела блинчики с творогом — полуфабрикат из магазина.

Голубева-старшая глазом не моргнула, бровью не повела, не оговорила, что Маша — плохая хозяйка. Сжевала два «конвертика» и не подавилась.

— Жаль, что все заканчивается, Маш. Сам Максим забыл, как удирал по простыням на рассвете из твоей комнаты. Забыл, как боролся за тебя. И однажды, увез прямо из-под носа на мотоцикле. Смотрел на тебя, как Голлум на свою прелесть. Иначе, бы мы с отцом тебя не отдали, — отпила из чашки. Аккуратно поставила на блюдце.

Тонкие аристократичные пальцы погладили поверхность фарфора, вырисовывая круги.

— Да-а-а. Было дело. Только визг шин и ветер в ушах. Максим предлагал сбежать, если папа не согласится на свадьбу. Что стало с тем парнем? — Мария поморгала, сгоняя слезу. Она сейчас действительно оплакивала то беспечное прошлое. Люди меняются. К сожалению, иногда не в лучшую сторону. Теперь и этот урок выучен.

У Маши забилось сердце тревогой. Она подняла глаза на мать, гадая, как оформить самый главный вопрос? Ступить за зыбкую корку льда, на которой балансируют обе. Дико страшно. Непредсказуемо. Как мама может отреагировать на ее вопрос? На язык будто перца ядреного насыпали. Стоит только открыть рот произойдет химическая реакция.

— Мам, а папа никогда... Не ошибался? — кое-как выговорила Мария, будто кашу жевала.

— что ты имеешь в виду? — уголок рта Нины дернулся. Взгляд взметнулся на сидящую напротив дочь. И столько в нем было... Разного.

Мария теребила край салфетки. Она знала, что переходит черту. Черту, за которой начинаются разговоры по-взрослому, за тем терриконом рушащиеся идеалы. И ответы бывают подобны гвоздям для распятия. Но, нужна правда. Какой бы горькой она ни была.

— Я знаю про Валентину Разгуляеву, — выдавила из себя последние силы Маша.

Такое чувство, что ты долго удерживала бешенного пса на поводке и вот, руки выпустили. Сорвался.

Нина Ивановна рвано вздохнула, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Тянущая боль, словно щипцами через ноздри вытаскивают израненную душу... То, что казалось глубоко спрятана, в самом дальнем уголке, кое-как зализавшая раны.

Она думала, что похоронила все вместе с мужем. Простила. отпустила. И теперь пытается как-то дальше жить. У нее есть Маша... И хотелось бы увидеть внуков.

Покачать на руках свое продолжение. Оттаять.

Ненавистное имя, будто каленым железом между лопаток прижгло. Опять эта... Эта Разгуляева.

Видя, реакцию матери, словно той врезали в живот с ноги, но она силится отдышаться, разогнуться. Мария затараторила:

— Мама, дядя Нияз сказал, что Валентины уже нет в живых. Она... Ее давно нет, —Маша краснела, бледнела. Хотелось заплакать. Что же она, дурочка делает? Режет мать по живому.

— Её нет? Буров знал? — сухой, потрескавшийся голос, как у страждущей в пустыне.

Нина Ивановна отвернулась к окну, в котором отражалось ее исхудавшее лицо, с ранними морщинами у глаз, каждая из которых, казалась отметиной пережитой боли. И в то же время.. В глазах матери плескалось недоверие, смешанное с каким-то диким, первобытным облегчением. Будто тяжеленный камень, который она таскала на себе долгие годы, вдруг рассыпался в пыль.