Книга (не) Родная дочурка для мэра, страница 66 – Лена Лорен

Старовойтов в возмущении надувается как шар. Пот уже вовсю струится по его вискам.

— Ну уж, — бурчит он, передергивая плечами. — Содержимое моих карманах ни коим образом вас волновать не должно. Я пришел сюда не для того, чтобы меня обыскивали. Это же унизительно.

— Да бросьте, Николай Васильевич, — усмехаюсь я, видя его замешательство. — Можно было бы сколько угодно рассуждать об унижении, если бы вам было что скрывать. Но вам же скрывать нечего… Или всё же есть?

Меж тем Старовойтов раздулся уже так, что вот-вот лопнет.

Неуклюже похлопав себя по карманам, он матерится вполголоса, а затем неохотно раскрывает свои карманы одним за другим, а сам глазенки свои зажмуривает, будто страшится чего-то. Того и глядишь, сейчас в штаны наделает.

— Ну вот! Убедился, что я ничего не прячу? — протягивает он возмущенно, ершится.

Я внимательно сканирую содержимое одного кармана, следом и другого. Перепроверяю. А в них пусто. Вообще ничего.

Неужели чуйка на сей раз меня подвела?

Мда. Неудобно как-то вышло.

— Не поймите меня неправильно, это всего лишь меры предосторожности. Время такое нынче. Доверяй, но проверяй, — объясняю я с невозмутимым видом, не показывая ему свое истинное разочарование.

— Тут ты прав. Периодически очень важно устраивать окружающим проверки на вшивость, — произносит он с ядовитой ухмылкой, явно на что намекая. — Ну ладно, поеду я. Увидимся на завтрашнем заседании.

Старовойтов шустро обходит меня, садится в свой автомобиль и стремглав уезжает, поднимая пыль столбом. А противоречивый червь сомнения начинает грызть меня изнутри.

Не за извинением Старовойтов сюда приезжал… Далеко не за ними!

Подхожу к дому и распахиваю дверь, сразу же улавливая звуки детского и надрывного плача.

— Что еще за нафиг… — машинально слетает с моих губ, с тревогой, поселившейся в сердце.

Резко подорвавшись с места, я залетаю в гостиную, как на пожар. Оцениваю ситуацию, нам миг замирая в оцепенении и чувствуя, как внутренности заметались в преддверии паники. Не моей, а Наташиной.

Она держит на руках Катю, давящуюся слезами, и пытается ее успокоить. Но не выходит ни черта.

Сцена душераздирающая, надо сказать.

— В чем дело? У нее что-то болит? — подлетаю я к ним, точно переполошенный, осматриваю Катеньку на наличие травм или еще чего.

Я кладу ладонь на ее спину, а она вибрирует от приступа плача.

Бедный ребенок, да у нее самая настоящая истерика.

— Не знаю, Богдан, — скулит Наташа, у нее самой глаза на мокром месте. — Я всего на минутку отлучилась в кухню, чтобы налить воды Старовойтову, а когда вернулась, Катюша уже плакала в три ручья. Она чем-то напугана, но чем, я не понимаю.

Нервы натянуты как канаты.

Я на время ухожу в раздумья, постепенно понимая, что к чему.

— Катя в это время осталась со Старовойтовым? — уточняю, ощущая, как зуд в кулаках появляется.

Ответом мне служит одиночный кивок Наташи.

Ну сволочь!

Подумываю уже запрыгнуть в машину, догнать Старовойтова и вытрясти из него всю душу. Я просто убежден, что это из-за него Катя впала в истерику.

— Катюш, ну скажи маме, почему ты так горько плачешь? В чем причина, родная? — Наташа буквально молит ее, не успевая стирать слезные дорожки с Катиных щек, на месте которых появляются новые.

А она если и хочет ответить, то не может. Захлебываясь слезами, со всей силы прижимается к Наташе и лишь булькает.