Книга Покорение Михримах, страница 41 – Мария Берестова

У меня запершило в горле от этого понимания; ей нельзя доверять? Она так привыкла к манипуляции, что считает ее нормальной?

И это моя, казалось бы, насквозь влюбленная и доверчиво-открытая Михримах!

Я был в гневе; бурые круги носились под закрытыми веками, провоцируя головную боль.

На следующий ужин я наблюдал за ней; она была непринужденна и мила, шутила и флиртовала, шуршала тонким рукавом коричневого платья, поглядывала бойко и ясно.

Мне показалось, что я ошибся. Что Гюльбахар ошиблась. Это какое-то недоразумение!

Мне нужно было выяснить все прямо. В какой-то момент, словно лаская, я провел ладонью по ее шее; она доверчиво прижалась ко мне щекой, глядя влюблено и нежно из-под своих пушистых трепещущих ресниц. Такая прекрасная, такая нежная!

Посерьезнев, я крепко сжал ее подбородок, вынуждая смотреть мне в глаза; в ее взгляде застыл вопрос.

— Значит, ты лжешь мне в лицо, не краснея? — холодно осведомился я.

Ее реакция была мгновенной и очень естественной: она нахмурила пушистые бровки и с искренним недоумением в голосе спросила:

— О чем ты? Что происходит, Рустем? Я огорчила тебя?

Я сжал ее челюсть, вынуждая замолчать; она казалась испуганной.

Неважно, насколько естественна была та маска, которую она сейчас перед мной разыгрывала.

Своей реакцией она все подтвердила.

Это недоумение, этот испуг — явный способ воздействия на мои эмоции. Если бы Михримах не поняла, о чем я говорю, если бы у нее не было этого греха на душе, — она бы разгневалась. Как я посмел, мол, предположить, что она! Она бы гневалась, кричала, может, даже разбросала бы вдрызг посуду!

Уж точно не трогательный испуг и — Всемилостивый, да она даже слезинку из себя выдавила!

Я был потрясен ее поведением; я не ожидал никак, что она может быть настолько лживой, когда считает это оправданным.

И это нужно было пресечь; немедленно, сейчас. Чтобы она поняла раз и навсегда — я не потерплю ее лжи.

— Слушай меня внимательно, Михримах, — глухо начал я, продолжая крепко держать ее за подбородок. — Вчера ты солгала мне, и пытаешься покрыть эту ложь новым притворством. Я хочу, чтобы ты вникла в то, что я сейчас скажу, и хорошенько поняла смысл моих слов, — а, вот и искорка гнева прорвалась — я смею сомневаться в ее драгоценном уме! — Так вот, Михримах. Это была первая и последняя ложь, которую я позволил тебе произнести. В следующий раз ты лишишься моего доверия. Навсегда.

Я оттолкнул ее и вышел, кажется, сбив таки несчастную посуду и оставив за собой облачко потревоженной корицы.

…она пришла за мной почти сразу, пахнувшая этой дурмяной корицей. Пыталась по дороге ее отряхнуть. Но запах был слишком привязчив.

Я не желал слушать ее оправдания и обещания; я был слишком разгневан и потрясен.

Но она вновь удивила меня. Вместо просьб о прощении и слов мольбы, она гордо выпрямилась и сказала:

— Я согласна не лгать вам, паша, но лишь на одном условии.

Против воли я переспросил:

— На каком?

Она сделала величественно-небрежный жест рукой в мою сторону:

— Если вы пообещаете в ответ никогда не лгать мне.

И в этой ее надменной расчетливости была вся Михримах!

Гнев мой как рукой сняло; я хмыкнул:

— Даю вам свое слово.

— Тогда и у вас есть мое, — с лукавой улыбкой поклонилась она.

Вот как можно всерьез сердиться на это чудо?