Книга Она моя зависимость, страница 70 – Мария Высоцкая

Выпаливаю очень быстро, пока сама же не успела напридумывать для себя тысячи но.

Вчера я так ясно поняла одну простую вещь — я не готова его терять. Только не так. Не сейчас. Было так страшно и так одиноко. Наверное, когда я сама шла к нему сообщить о расставании, мне не было так паршиво. А вчера я прочувствовала свои же слова на собственной шкуре. Просто не представляю, какой выдержки стоило ему дать это «согласие».

Ведь у нас есть шанс. Есть огромный шанс на долго и счастливо. Почему я не должна его использовать? Почему должна отказаться в угоду чьим-то ожиданиям?

Я сильная и я справлюсь. Со всем.

А мама… это не ее жизнь. Не ее, моя! Я найду нужные слова и аргументы, обязательно найду.

Конец июня

— Значит, ты все точно решила?

Мама проводит ладонью по поверхности стола и замирает рядом. Ее взгляд бегает по моему лицу, она ищет брешь. Хочет пошатнуть мою уверенность в принятом решении.

— Да, – киваю и кладу в чемодан косметичку.

За два последних месяца мы очень-очень много раз возвращались к этой теме. Она хотела меня удержать. Отговаривала. Кричала. Плакала. Открыто манипулировала своей болезнью, абсолютно переставая это скрывать.

Мы ругались, мирились, плакали и снова ругались.

Она проклинала Панкратова и всю его семью. Хлестала словами меня, постоянно повторяя, что я закончу, как она…

А потом я нашла банку с таблетками. Обычная пластиковая емкость без подписи. Она складывала туда вытащенные из блистера капсулы. Те самые, что принимала каждый раз, когда я ее якобы доводила.

Оказалось, врач отменил прием лекарств еще полтора месяца назад. И насчет операции она попросила доктора преувеличить, не нужна ей была никакая операция.

А я как дура верила. Боялась лишнее движение сделать. Вдруг с ней что-то случится… Тогда весь пазл сложился окончательно.

Она настолько помешалась на моих отношениях и своей ненависти, что в одночасье просто перешла все границы.

Решение было принято.

Андрей тоже не остался в стороне. Он действовал не как мама. Нет. Более тонко, я даже не всегда замечала, что вот сейчас, в этот момент, он чуть ли не программирует меня принять правильное решение. Правильное в его понимании то, которое предлагает он сам.

— Если ты снова хочешь поругаться, – замираю с босоножками в руках, – то не нужно. Не сегодня, я очень тебя прошу. Не сейчас.

Прижимаю пальцы к груди. Кожа пылает. Щеки становятся красными, к ним обильно приливает кровь. В висках пульсирует. Я нервничаю. Очень сильно нервничаю.

— Это твое решение. Я сделала все, что могла. Дальше – сама.

— Мам…

— Все уже сказано и сделано, Еся. Я очень надеюсь, что у тебя все будет хорошо.

В дверь звонят. Это Андрей.

Мама опускает взгляд. Уголки ее губ тянутся вниз. Лицо приобретает неестественно сероватый оттенок.

— Ты не проводишь? – выжидающе смотрю на нее.

— Смотреть на то, как мой ребенок собственной рукой подписывает себе приговор? Я не настолько сумасшедшая. Хорошо тебе долететь.

Киваю и, застегнув чемодан, плетусь к двери. Улетать вот так – неприятно. Хочется плакать.

— Я позвоню, – выкрикиваю уже из прихожей.

Как бы ни складывались наши с ней отношения, ощущать на себе неодобрение, плавно смешивающееся с безразличием, тяжело.

Уходить из дома под пристальным и потерянным взглядом – больно.