Книга Фантом, страница 29 – Виктория Побединская

Я выучила твои уроки. А теперь выигрываю жалкие обрывки времени, пока отец не запихал меня в эту адскую машину, где моя жизнь начнется сначала. Уже во второй раз.

Охранник делает шаг в мою сторону. Я сдуваю с лица прилипшую прядь волос.

— Хорошая шавка, послушная. Вижу. Поделись ощущениями, каково это — избивать связанных, беззащитных девушек? Ведь это даже более подло и низко, чем толпой на одного.

Второй. Третий. Уже решительней.

Разбитый нос все также продолжает сочиться, но мне уже все равно.

— Почему ты все время молчишь? Умоляю, Смитти, поклянись, что я у тебя первая. Иначе эту боль я не вынесу.

Он молчит, окаменев. Но мне не нужны ответы, чтобы продолжать игру.

— Смотри на меня, смотри во все глаза. Как долго ты будешь вспоминать забившуюся в угол девушку, жизнь которой ты так старательно пытался сломать?

В незнакомых чертах лица боли теперь больше, чем злости. Чувство обреченности в них оглушает, а осознание того, что «это» сделала с ним я, наполняет силой. Злодеем может быть каждый, верите? Долгую минуту я чувствую удовлетворение, а потом смотрю на солдата, такого потерянного, разбитого, пусть и возвышающегося надо мной минимум вдвое, и вдруг понимаю, что завтра этот парень может ничего не вспомнить.

Гнев остывает.

Остается лишь досада и чувство обреченности. Ведь выходит, что в этой клетке две жертвы. Если он не заставит Ника вспомнить, отец заставит его самого забыть. А был ли в таком случае выбор?

Я вытираю кровь о плечо, но только сильнее размазываю ее, и начинаю смеяться. Кажется, я загнала собственную логику в угол. Боже, какая же дура. Никакие слова тут уже не помогут.

Громко хлюпаю носом и напоследок бросаю:

— Завтра мы проснемся на соседних кроватях, без памяти и без прошлого, и, может быть, ты даже улыбнешься мне, и мы станем друзьями. Вот ирония. А я так и не узнаю, что это ты разбил мне лицо.

Возможно, скоро я очнусь счастливой, но именно эта Виола, живущая во мне в данную секунду, та, которая впервые держала в руках оружие и нечищеный клубень картофеля, которая прыгала по крышам и спасалась от погони, которая ошиблась в людях минимум трижды, навсегда перестанет существовать. Потому что исчезнут люди, которые были для неё дороги.

«Прости, Ник. Кажется, я не смогу нас спасти».

Но Ник молчит, отрешенно глядя перед собой. Будто заглядывает мне прямиком в душу. Возможно, все еще ищет что-то, на что смог бы опереться, но доверие, такое хрупкое и шаткое, что мы успели построить, я разрушила. Осталось ли между нами что-то, способное убедить его в обратном? Я знаю, что у прежней Виолы были чувства, что могли бы снести любые стены. Но я не она. Увидит ли Ник те же признания в моих глазах? Вряд ли.

— Что тут происходит? — Мой вздох застревает где-то в середине горла, так и не выбравшись наружу, а мир переворачивается вверх ногами, потому что в комнату входит Джесс. — Чего застыл как каменное изваяние? — рявкает он на солдата, сбитого с толку моими пространными речами.

Вот и все. Передышка окончена. Наверняка именно так чувствуют себя лабораторные мыши, знающие, что им не выбраться, а конец близко.

— Отойди, дальше я сам. Максфилд в курсе, — добавляет Джесс, и я понимаю, что смерть твоей девушки от рук родного брата — вот настоящее искусство в уничтожении личности. Отец подстроил всё настолько филигранно, что хочется поаплодировать.