Книга Настоящие бывшие, страница 17 – Любовь Хилинская

В тот день я решила остаться ночевать у мамы. Мы с ней допили бутылку коньяка, потом я лежала у нее на коленях головой, а она перебирала мои волосы, зарываясь в них пальцами и пропуская между них пряди, легонько касаясь щеки или уха.

— Бедовая ты у меня, Лизка, — вздохнула тихонько мама, — столько шансов было, а все упущены.

— Дура потому что, наверное, — отозвалась я, теснее вдавливаясь в ее пахнувшие почему-то свежими булочками колени. — Другая бы замуж вышла сто раз, а я вот… Не могу я, мам. Как вспомню вечер, когда Тима ушел, как мне плохо было, так и отрезвляет. Не хочу больше. Ты ж вон тоже после папы так и живешь одна. А к тебе там сто процентов кто-нибудь да подкатывал. Ты ж у меня огонь просто.

— Угу, огонь, — усмехнулась мамуля, — как я в наш дом кого-то приведу? После папы. Тут же все им сделано, каждый гвоздик, каждая полочка. И чужой мужик. Нет уж.

— Может, тебе самой можно будет уйти? — усаживаясь ровно, я посмотрела ей в глаза, видя отблески старого горя. — Ну, встречаться ж никто не запрещает на нейтральной территории. Просто не водить сюда. Или хочешь, давай ремонт сделаем? Поменяем все напрочь.

— Нет, Лиз! — резко отозвалась мама, даже как будто отшатнувшись от меня и глядя серьезно своими большими серыми глазами. — Ты что, я не представляю пока, как… Не готова я, в общем. Похоже, какая дочь, такая и мать, обе дуры.

Мы засмеялись от этой нелепости, два врача высшей категории, две несчастных женщины — и дуры. Наверное, такое только с нами может быть.

— Ничего, мам, прорвемся как-нибудь. Выживем.

— В крайнем случае — из ума, — хохотнула она в ответ, поднимаясь. — Так, Лизка, иди в душ, я пока приготовлю ужин, пожрем, да спать. Тебе завтра на работу, мне тоже, потом на пенсии будем слезы лить о своей горькой судьбинушке, пока нам некогда.

В своей бывшей комнате я долго пялилась на желтый круг света от старого светильника, прикрепленного над кроватью. Здесь, в этой квартире и в самом деле все оказалось пронизано воспоминаниями. Не знаю, как мама живет тут все эти годы, она ж даже папины вещи никому не отдала, так и лежат в шкафу в их спальне и в прихожей, будто хозяин ненадолго вышел и вскоре вернется. Старый зонтик-трость, с которым папа встречал меня из школы, стоял за дверью, ботинки со скошенными каблуками покоились на своем месте в углу, шарф все еще хранил запах одеколона папы… Не квартира, а музей. Я потому и поменяла место жительства, затеяв продажу ипотечной квартиры и беря потом новую в совершенно другом районе, чтобы не вспоминать и не зависеть от флешбеков после горя и развода с мужем.

Когда Тимофей бросил меня, я слонялась и угла в угол, рыдая и задавая себе вопросы, на которые не находилось ответов. Просто потому что. Наш брак не выдержал испытаний, это не как в церковном обряде, когда обещают любить друг друга, пока смерть не разлучит их. У нас все треснуло и развалилось, да так, что не склеить. И сейчас мне было неприятно видеть этого человека, по которому я плакала многие месяцы, представляя, как он, уйдя от меня, обрел счастье в новой семье. Едва мне удалось задвинуть его в дальний угол памяти, перестать представлять, как оно могло бы быть, как он появился, словно черт из табакерки. Может, мне следовало поменять фамилию тогда обратно на девичью? Стать Городецкой, как папа с мамой? Сейчас смысла не было об этом размышлять, будет более чем странно, если я спустя десять лет после развода вдруг решу это сделать. Тем более, мои пациенты меня знают как Левонскую.