Книга Подвенечное платье, страница 62 – Наталья Кашина

Глаза купца сделались совершенно стеклянными, он будто блаженный из дома для умалишенных смотрел не на людей за столом, а куда-то внутрь себя, будто бы вспоминая тот страшный день в мельчайших подробностях. На мгновение голос подал Александр, с жадностью всматривавшийся все это время в лицо отца.

— Я помню, как вы ругались в ее спальне. Она только что подарила вам сына, а вы набросились на нее с обвинениями. Требовали, чтобы она оставила детей и уехала из дома!

Но Еремеев его будто не слышал:

— Я хотел, очень хотел, чтобы она уехала, я не мог переносить эти скандалы, сделавшиеся ежедневными. Мне нужно было просто, чтобы она жила где-нибудь в другом месте, я был готов купить ей имение, где-нибудь далеко на юге, но она не хотела оставлять детей…

Александр впервые на памяти Анфисы повысил голос, отчего у нее внутри похолодело:

— И вы ее убили!

Еремеев закрыл лицо руками и судорожно закивал, сдерживая подступающие к горлу рыдания. Анфиса сделала нервный короткий вдох, и, кажется, даже хладнокровная Лужина, молчавшая на протяжении последних минут, боялась пошевелиться, замерев от ужаса. Такой эффект на всех них произвело сделанное купцом признание.

Но тут в столовую вбежала Глафира Матвеевна. Одета экономка была в простой домашний халат и старый, потрепанный чепчик. Вероятней всего, она действительно собиралась лишь украдкой подслушивать у двери, но признание купца заставило ее появиться в столовой:

— Петр Иванович, родненький, да что вы такое говорите? Зачем наговариваете на себя?!

Экономка буквально бросилась хозяину на шею, закрыв его тем самым от уже нависавшего над ним Александра:

— Я вам раскажу, как оно было. Никого Петр Иванович не умертвлял. Она сама, сама грех на душу взяла и детей сиротами оставила…

Глафира Еремеева принялась рассказывать с несвойственной ее природе эмоциональностью, и, наконец, расставила все точки в этой трагической истории пятилетней давности. По словам экономки, после рождения Вани, когда доктор уже ушел, оставив новорожденного с матерью, между Еремеевым и его женой случилась очередная ссора, как обычно закончившаяся рыданиями покойной. Но слезы Марии Васильевны стихли, горничная даже потом свидетельствовала, что барыня поднималась с постели и долго сидела, как это обычно с нею бывало, за своим секретером. Однако, когда экономка перед ужином зашла к хозейке в спальню, та уже была без чувств, а постель ее была покрыта бурыми пятнами крови.

Тут же послали за доктором, но пока тот ехал, Мария Васильевна успела изойтись кровью. Предсмертную записку, в которой она как и при жизни клялась мужу в верности, сожгли, но внимательный доктор все равно заподозрил самоубийство, ведь оба пузырька средства для разжижения крови, которое покойная принимала по три капли в день, оказались пустыми. Посему выходило, что Мария Васильевна сама совершила богомерзкое деяние, выпив всю настойку разом, рассчитывая хотя бы таким образом доказать мужу свою невиновность.

«Поэтому-то на похоронах не было батюшки!» – вспомнила слова кладбищенского смотрителя Анфиса.

Александр с недоверием отнесся к словам экономки, и той пришлось назвать имя и адрес доктора, который к настоящему моменту уже оставил практику в силу возраста, а потому, по заверениям Глафиры Матвеевны, мог лично подтвердить каждое ее слово, не боясь потерять репутацию в глазах пациентов.