Книга Лилии над озером, страница 163 – Роксана Гедеон

Брюн молча смотрел на меня, и в его взгляде, к моему удивлению, промелькнуло даже некоторое сострадание. Заметив это, я почувствовала себя уязвленной до глубины души.

— Разве не так? Разве не вы манипулируете всеми этими судьями? Они ваши марионетки!

— А вы, мадам, предпочли бы, чтобы ваш муж был казнен без суда, как были казнены некоторые его сообщники пониже рангом?

Даже сами эти слова - «чтобы ваш муж был казнен» - полоснули меня по сердцу, как кинжал. «Мой муж! Что он говорит о моем муже? Провалиться бы тебе на месте, болван, за одну только эту фразу!» Я затаила дыхание, стараясь не выдать чувств, овладевших мною, и опустила глаза, чтобы скрыть ненависть, зажегшуюся в них. Немного выждав, я проговорила:

— Мне хочется лишь одного: чтобы суд был честным.

Он пожал плечами.

— За чем же дело стало? Я ведь даже не вхожу в состав военного трибунала.

Генерал прошелся по спальне. Я неотрывно следила за ним взглядом. Он вдруг резко повернулся на каблуках и жестко произнес:

— Впрочем, вы правы. Приговор известен заранее и вариантов тут быть не может.

— «Закон ясен и не допускает никаких оснований», - в тон ему насмешливо процитировала я. - Знаете, чьи это слова?

— Чьи?

— Фукье-Тенвиля! Помните такого республиканца? Он тоже глумился над законами.

Помолчав, я усмехнулась:

— Он говорил мне это, когда судил во время террора. И где теперь его голова?

Напоминание о Фукье-Тенвиле, которого, впрочем, я вспомнила совершенно случайно, раздразнило Брюна. Наверное, подумала я, у него тоже на совести есть грехи подобного рода. Ведь его поведение при усмирении роялисткого мятежа на юге Франции тоже овеяно кровавым туманом…

Но генерал не столько испугался, сколько рассердился. Сдвинув брови, он резко подступил к моей постели:

— Я думал, вы будете просить. А вы - угрожаете?!

В душе у меня было столько ненависти к нему, что я не струсила, хотя и знала, что нахожусь в полной его власти и что он волен, при желании, расстрелять Александра, лишить нас всего, сравнять с землей наше поместье. Но я знала, что жизни мужа никакими мольбами и унижениями у него не выпрошу, а если так, то к чему играть в эту безнадежную игру? Не лучше ли пойти ва-банк и разыграть нечто новое? Подтянув одеяло к подбородку, словно защищаясь от его присутствия, я зло выпалила:

— А вы, когда шли сюда, думали говорить о любви? Помните, была такая на улице Турнон? Какое разочарование, что с вами заговорили о чести! Эти темы вам неприятны?

— Черт возьми, мадам! - прорычал он, весь вспыхивая. - Честь! Честь! Довольно уже твердить о чести! За вашим мужем числятся десятки преступлений - начиная от выстрела в генерала Гоша и заканчивая убийством епископа Одрена. Любой суд приговорил бы его к смертной казни. Я вообще поступаю излишне благородно, предоставляя возможность предстать перед судом человеку, который давным-давно объявлен вне закона!

— Зачем же вы это делаете, спрашиваю вас снова? - вскричала я. - С этого вопроса я начала разговор. К чему спектакль, повторяю? Видно, что-то гложет вашу душу, генерал? Может быть, это - совесть?

Едва переведя дыхание, я добавила:

— А если не совесть… то воспоминания? Благодарность?

Воцарилось тягостное, даже несколько жуткое молчание. Он в любой момент мог вспылить, уйти, хлопнув дверью, и я не добилась бы того, ради чего затеяла эту беседу. Кроме того, я чувствовала себя очень плохо: все силы и эмоции были словно собраны в комок, чтобы дать Брюну бой, но в то же время ослабевшее тело в любую минуту могло предать меня. Я вся дрожала и пыталась скрыть это, испарина выступила на лбу, от усталости иногда туманилось перед глазами.