Книга Первая любовь королевы, страница 92 – Роксана Гедеон

3

Уильям Говард вышел во двор таверны. Обе створки ворот были распахнуты, а в проеме застряла в колдобине телега, груженная каким-то добром, а следом за ней виднелись еще три или четыре возка. По-видимому, это была поклажа, захваченная на дороге. Вокруг возов жались слуги и служанки. Общий вид обоза был в сильном беспорядке. И такой же жалкий вид имели вилланы, ставшие на сей раз победителями, но, похоже, не очень-то этим обрадованные.

Молодой Говард прошелся взад-вперед, пристально их разглядывая.

— Клянусь Распятием, что вы за вояки! Что за выправка! Баран верхом на свинье будет держаться лучше, чем ты, стоя на земле! Что за молодцы! За каким дьяволом вы меня позвали?

— Четыре человека погибло, сэр! — раздались голоса. — И мы сами не знаем, что натворили! Благоволите хоть заплатить за это, сэр Уильям!

— Попробуйте-ка взять себе то, что забрали у этих людей. Да, то, что заработали! — Он насмешливым взглядом обвел группу крестьян. — Ну, а если вы и вправду учинили что-нибудь беззаконное, то я вам не заступник. Ни убивать, ни грабить я не приказывал, я велел только брать с путников пошлину, а все прочее…

Раздался громкий, звенящий от гнева голос:

— Вы — граф Ковентри, милорд?

Раздраженный, молодой Говард обернулся на звук этого голоса, готовясь дать достойный ответ. Как выяснилось, слова эти произнесла девушка, сидевшая верхом на разукрашенном муле. Сначала Уильям и внимания не обратил на нее, приняв за служанку, да и вообще не особо вглядывался. Только теперь до него дошло, как он ошибся. Ему хотелось ответить, но, глядя на нее, ощутил, что у него пересохло во рту. И он замер, постыдно замер перед женщиной, чего с ним еще никогда в жизни не случалось.

Это было помешательство, конечно, но он мог бы поклясться, что на миг у него потемнело в глазах, и она показалась ему призрачным видением, сиреной, ангелом. Трудно было вообразить девушку более царственную и красивую. Светло-русые густые волосы с каким-то поразительным серебристым отблеском рассыпались по ее плечам, огромные зеленые глаза с каждой минутой все больше темнели от гнева. Лицо — тонкое, изящное, золотисто-бледное — было на редкость выразительным, юным и прекрасным, но, несмотря на юность, столько непоколебимого величия было в этом гневном изломе бровей, трепете длинных ресниц и изгибе алого рта — величия поистине королевского — что невозможным казалось не робеть перед ней.

Уильям, все так же молча, ошалело скользил по ней взглядом, отмечая каждую деталь, замечал даже кольца на ее нежных пальцах и то, как она сжимает поводья мула. В его взгляде не было сейчас ничего плотского, одно безграничное восхищение и замешательство, как бывает, когда смотришь на что-то до онемения прекрасное.

— Или вы остолбенели, сэр? — донесся до его слуха ее голос.

Он насилу опомнился, уяснив, что становится смешным. Впрочем, девушке его восхищение вовсе не доставило удовольствия, наоборот, как будто разъярило. Старый священник, который сидел рядом с ней на таком же муле и которого Уильям не знал, попытался удержать ее, но она в гневе оттолкнула его руку, повторив:

— Так это вы граф Ковентри?

— Да, можно сказать и так, — раздался не очень уверенный ответ, будто говоривший сильно сомневался в правоте такого утверждения.