Книга Вкус невинности, страница 37 – Роксана Гедеон

— Он молод?

— Ему не больше двадцати пяти. Кто знает, может быть, они с Эдуардом подружатся.

Гортензия с нескрываемым любопытством просматривала зарисовки, которые ей представил Морэн. Вообще-то к живописи она была равнодушна и откровенно признавалась, что ничего в ней не понимает, но на этот раз объектом изображения была она сама - в самых разных позах, то нежная, то соблазнительная, то скромная. А вот зарисовки с ее ног, тоже вполне удачные…

— Вы прекрасно справились, мой милый. Право, я рада. Да, это очень красиво… Боже мой, а это что?

Она увидела три изображения одного и того же юного лица - одно было будто копия лица Адель, второе - то же самое, только затененное, на третьем все черты были едва намечены, кроме рта - красивого, яркого, выразительного. В этом было даже что-то непристойное.

Морен, смуглый молодой человек, уроженец Юга, с темными кудрями, упавшими на лоб, ответил:

— Это Адель. Разве ты не видишь?

— Разумеется, вижу, но разве я разрешала?

— Я не смог удержаться. Успокойтесь, сама Адель ни в чем не виновата. Это я уговорил ее.

Госпожа Эрио холодным тоном произнесла:

— Жак, ты в который раз испытываешь мое терпение.

— Да в чем же дело, Гортензия? Эти рисунки произведут фурор. Адель - идеальная натурщица, у нее лицо ангела. Ее согласился бы рисовать даже Ари Шиффер^[8]…

— Ангела, по-твоему? Мне кажется, ты придаешь этому ангелу слишком много греховности.

— Это не я. Это моя рука, мой мозг. Ну, разве рисунки не хороши? Я изобразил то, что чувствовал.

— И чего же ты хочешь теперь?

Молодой человек усмехнулся:

— Ничего. От тебя ничего не хочу. Разве что маленького удовольствия.

Он уже было обнял ее, тянулся жадными губами к шее. Гортензия хотя и полагала, что позировать - это недостойно Адель, теперь уже не сердилась так, как прежде. Что за беда, в самом деле? Красивые лица для того и существуют, чтобы ими все любовались.

— Нет-нет, я хотела бы все-таки узнать, куда пойдут эти рисунки?

Целуя ее, дерзко распахивая прозрачный пеньюар, Морэн пробормотал:

— Куда? Я и сам не знаю. Попытаюсь показать их тем, кто уже кое-что значит в живописи.

Адель, в это время подошедшая к двери, чтобы сказать матери, что она уходит, была поражена, увидев госпожу Эрио в объятиях художника Жака Морэна. Даже не только в объятиях, но и в самой что ни на есть непристойной позе. Потрясенная, она отпрянула от двери, на миг застыла, затаив дыхание, и медленно, как можно более тихими шагами пошла прочь.

Она и не заметила, как спустилась по лестнице, - до того задела ее сцена, которую она увидела в комнате матери. Честно говоря, она не представляла себе такого. Не то чтобы она считала мать старой или некрасивой, нет, напротив. Просто ей казалось, что Гортензия… как-то чище, что ли. Выше этого. И сейчас она не осуждала ее, скорее была крайне потрясена.

Надо же, у матери есть любовник. И какой - художник Жак Морэн, которому всего лишь двадцать лет и который самой Адель казался сущим мальчишкой. Она замечала, что последние два месяца он зачастил в их дом. Он почти жил здесь, но Адель по наивности думала, что это лишь потому, что для работы ему нужно рисовать Гортензию и ее саму. Да и мать вела себя так ровно, спокойно и естественно в его присутствии, что невозможно было о чем-то догадаться. Стало быть, она лишь очень хорошо притворялась.