Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 69 – Роксана Гедеон

— Какое совпадение, — сказал он. — Меня тоже привезли в Отенскую школу в восьмилетием возрасте. Я был дик, как шиповник, и ни слова не понимал в разговорах сверстников.

Я засмеялась.

— Нечто подобное пережила и я, генерал.

По губам Бонапарта мелькнула улыбка, выражение лица смягчилось, и он выглядел почти красивым в этот миг.

— У нас похожие судьбы, мадам. Однако мне, в отличие от вас, во Франции всего пришлось добиваться самому. Громкое имя не распахнуло передо мной королевские приемные, я сам завоевал право входить в них без стука.

— Думаю, никто не избежал страданий и трудностей, — сказала я. — Революция заставила и аристократов заплатить по счетам. Впрочем, как я полагаю, бал у господина министра — не то место, где надо обсуждать горести. Сейчас надо танцевать, если вы не возражаете.

Первый консул повернулся к супруге:

— Почему вы с Гортензией не танцуете, Жозефина?

Креолка испустила вздох, поправляя шаль:

— Танец слишком нов, Бонапарт. Эта мода так меняется…

— Что за танец?

— Объявлена кадриль. Гортензия учила его, но что касается меня…

Будто что-то подтолкнуло меня изнутри. Изящным жестом я протянула руку Гортензии:

— Вот как, мадемуазель, вы обучены кадрили? Идемте же! Господин Тренис был в отчаянии, что танец не складывается. Однако сейчас мы утешим его!

Гортензия зарделась, бросая взгляды то на мать, то на отчима.

— Право, не знаю… Я еще так не уверена в своем умении…

— Не бойтесь! Вы юны и так грациозны. Кто, как не вы, научите Париж танцевальным премудростям? Наш город должен быть законодателем моды, столицей мира!

Мои слова, кажется, попали в самую точку. Первый консул сделал движение, показывая, что совершенно согласен со мной.

— Идите же, Гортензия! Мадам дю Шатлэ права.

Девушка решилась, протянула мне свою нежную руку, и мы, элегантно подхватив шлейфы, отправились на зов обрадованного Трениса, горделиво кивнув застывшим от удивления первому консулу и его спутникам.

Зазвучала кадриль.

4

Спустя час, уставшая, я выскользнула из танцевального зала в одну из боковых галерей, пролетела по длинному коридору, освещенному сполохами веселья, которое бушевало в саду, и, распахнув наугад одну из дверей, оказалась в комнате, напоминающей кабинет. Тут была еще одна дверь, замаскированная драпировкой и ведущая в какое-то более укромное помещение, но я решила остаться здесь. Это место мне вполне подходило: пусто, уютно, имеется большое зеркало.

Стало быть, я могу и отдохнуть, и привести себя в порядок (в туалетной комнате для дам явно некуда было бы деться от назойливого внимания), и краем глаза понаблюдать в окно, как затухают фейерверки во дворе замка.

Сердце у меня понемногу умеряло стук. Счастливая, я сбросила атласные туфли, присела в кресло, приложила руки к разгоряченным щекам и, уже не сдерживаясь, рассмеялась.

Это был триумф. Да, настоящий триумф!

Столь жадное любопытство общества, подобное нынешнему, я испытывала разве что далекой зимой 1787 года, когда граф д’Артуа бросал к моим ногам всю роскошь Версаля и, поскольку считался тогда самым завидным кавалером Франции, вызывал своими поступками ревность и обиду у всей женской половины королевского двора. Впрочем, нет! Даже с той порой мой нынешний успех невозможно было сравнивать, потому что тогда у меня были десятки равных мне соперниц, а сейчас я явно завоевывала титул первой царицы общества: самые знаменитые красавицы, вроде Терезы Тальен, были отправлены Бонапартом в закоулки столицы, но и оставшиеся никак не могли похвастать воспитанием, манерами, титулом и громким именем — всем тем, что заставляло вытягиваться лица у нынешних хозяев жизни. Жозефина? Корсиканские сестры Бонапарта? Жюли Мармон, дочь банкира Перрего, юная жеманная супруга генерала Мармона? Скромная, как ромашка, Гортензия? Каждой из них не хватало то ли вкуса, то ли воспитания, то ли светской уверенности, то ли опыта, — в общем, даже те из них, кто подавал надежды на блеск в будущем, пока ничего не могли мне противопоставить.