Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 98 – Тая Подлунная

— Самый честный.

Вот это было хуже. Потому что «опытный» можно оспорить. «Полезный» можно свести к функции. «Лучший» можно списать на стресс. «Честный» — нет.

Особенно когда ты последние дни живёшь в чужом теле, под чужим именем, среди людей, которые ещё не знают главную правду.

Я могла бы сказать: я не честная. Могла бы сказать: вы не всё знаете. Могла бы сделать то, что делала всю жизнь, — уточнить формулировку так, чтобы не дать себе почувствовать удар.

Я промолчала. Печать-юристочка тоже молчала. Это было её знак согласия. И, кажется, мой тоже.

Маркеран не стал требовать ответа. И за это я почти его возненавидела.

Потому что хороший вопрос можно отбить. Хорошее молчание приходится выдерживать.

Снаружи сначала послышался один глухой удар со двора, будто копыто попало по камню. Потом второй. Третий.

Уже не один конь. Маркеран выпрямился. Печать на моей манжете поднялась сама.

Я поняла, что передышка закончилась так и не начавшись. Со двора донёсся крик стражника. Маркеран уже шёл к двери.

— Началось.

Первый удар пришёлся в ворота, и Аббатство Серого Камня вздрогнуло.

Маркеран уже был в коридоре. Я — на два шага позади.

Печать на манжете держалась горячим алым кругом, и я впервые подумала, что у артефакта тоже может быть пульс. Или что у меня на фоне последних часов начались не предусмотренные договором сенсорные нарушения.

В любом случае жаловаться было некогда.

Со двора донёсся второй удар, а за ним металлический треск: слишком сухой и ровный для мечей. Так звучит вещь, которой всё равно, что ломать: дерево, засов, человеческое ребро или формальную границу частной собственности.

— Конструкты, — сказал Маркеран.

— Сколько?

— Сейчас узнаем.

— Ненавижу ответы, которые звучат как повестка.

Мы свернули к большому залу. Стражники уже бежали туда же. Форма рода Эйт мелькала в коридоре, кто-то нёс короткое копьё, кто-то щит, один писец прижимал к груди стопку бумаг с таким выражением, будто решил умереть вместе с документооборотом и не видел в этом ничего странного.

Я тоже не видела. Нормальный человек бежит от атаки. Юрист сначала уточняет, где оригинал. У меня оригинал был во внутреннем хранилище. И это, как выяснилось, не успокаивало.

Большой зал уже не был залом слушаний. Он стал первой линией. Столы оттащили к стенам, скамьи перевернули и поставили как заграждение, у дальних дверей стояли двое стражников. У входа во двор толпился свет — резкий, позднеутренний, слишком яркий для места, где сейчас собирались ломать право физически.

Третий удар выбил одну створку. Она не распахнулась. Просто ушла внутрь на ладонь, словно огромная рука нажала на неё снаружи и проверила сопротивление.

Маркеран надел мантию не полностью: одним движением набросил серую ткань на плечи, и по краю прошла серебряная жила. Воздух вокруг него стал плотнее.

Мантия присяжная. Носит клятву. Кусать не надо.

Я почему-то вспомнила эту фразу Печати совершенно ясно.

— Леди Лидская, — сказал Маркеран.

— Если вы сейчас отправите меня в архив, я начну спорить, и мы потеряем время.

— Тогда не спорьте, когда придёт момент.

Вот это был плохой ответ. В нём уже сидело то самое «когда», а не «если».

Дверь ударили снова. Засов сорвало. В зал вошёл первый конструкт.