Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 21 – Тая Подлунная

— Документами.

— Да.

Я представила Аделину в кресле: прямая спина, обиженный подбородок, взгляд «я растила девочку, а вы мне тут следственные действия». Таких родственниц я знала. Они никогда не врут сразу. Сначала они страдают. Потом вспоминают статус. Потом выдают ровно столько правды, сколько считает безопасным их самолюбие.

С ними нельзя спорить голосом. Голос они превращают в семейную драму.

А вот расходная книга — вещь грубая. Ей всё равно, кто кого растил. Чернила куплены, перо выдано, письмо отправлено. Бумага — плохой собеседник для обиженной тётушки.

Я уважительно выдохнула.

Есть люди, которые умеют давить. Есть люди, которые умеют читать. А есть лорды-арбитры, которые предлагают посадить родственницу в бумажную клетку и подождать, пока она сама начнёт биться о строки. Неприятно эффективный мужчина.

Печать под моей ладонью дёрнулась.

— Я тоже пойду.

— Нет, — сказал Маркеран.

— Я покусаю аккуратно.

— Именно поэтому нет.

Печать возмущённо приподнялась.

— Я процессуальный инструмент!

— В допросе госпожи Аделины вы будете процессуальным риском.

Я прикрыла Печать ладонью, пока она не сформулировала возражение с зубами.

— Мы обсудим процессуальную роль инструмента после того, как канцелярия перестанет ненавидеть нас вслух, — пообещала я.

— Я не сплю.

— Вы лежите тёплым кругом и спорите слабее обычного.

— Это стратегическая экономия воска.

Маркеран поднялся.

Приказ-печать конструкта он завернул в серую ткань и убрал в плоский футляр. Буква «Э» исчезла, но в голове осталась: одна крошечная, наглая, недописанная улика.

Эстер Кор. Имя без лица. Пока.

До утра было ещё далеко. До конца срока — уже нет.

Маркеран остановился на пороге коридора.

— Документы поднимают ночью. У вас два часа, пока канцелярия их несёт. Потом мы допросим вашу тётю с документами. Без присутствия Печати — она покусает не туда.

Печать на манжете подёрнулась.

— Я услышу, если она соврёт.

— Поэтому вы будете за стеной, — сказал Маркеран.

Я прикрыла её ладонью. За стеной. Слово легло между нами как будущий протокол: тётя Аделина в кресле, документы на столе, Печать рядом, но не в комнате.

И если бумага заговорит первой, родственнице уже будет некуда спрятать голос.

Аделина плакала грамотно. Подбородок дрожал, глаза блестели, спина оставалась прямой. Так плачут люди, которые помнят, где в комнате каждый зритель.

С лёгким дрожанием подбородка, влажными глазами, прямой спиной и серой шляпкой с искусственными цветами, которая выглядела так, будто пережила уже три семейных трагедии и собиралась пережить четвёртую с приличной скидкой на вдовство.

Я сидела напротив неё за столом Маркерана и держала перед собой расходную книгу. Документы успокаивают.

Люди плачут, оправдываются, вспоминают родство, обижаются на тон, падают в обморок и требуют воды. Документы лежат. И если их правильно разложить, они начинают душить тише любого родственника.

— Деточка, — выдохнула Аделина. — Я не понимаю, зачем это всё.

— Поэтому я буду объяснять медленно.

Маркеран мочла стоял у окна. Но об его присутсвие умирала на полпути любая попытка назвать происходящее «семейным разговором».

У хорошего арбитра даже молчание выдержано по форме. За стеной, в соседнем малом кабинете, один раз щёлкнули зубцы. Печать ждала процессуально.