Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 108 – Тая Подлунная

Печать скрипнула зубцами.

— Для протокола, — буркнула она, — я против.

— Записано, — прошептала я.

Маркеран наконец посмотрел на меня.

Просто давая мне тот самый ужасный выбор, который нельзя делегировать начальнику, жениху, арбитру или мужчине с кровью на плече.

Дриан торговал не просто сведениями. Он держал что-то, что придётся читать мне.

Жаль, к должности Старшего толкователя не прилагался мелкий шрифт: толкуем тексты, не людей.

— Одна минута, — сказала я.

Маркеран не двинулся. Дриан ждал. Стража за дверью ударила в металл уже не выламывая, а требуя прохода, которого хранилище ей не давало. Первый раз. Второй.

Маркеран отступил на шаг, не ушёл и не опустил мантию, а просто освободил между мной и Дрианом узкую полосу воздуха.

Доверие, как выяснилось, выглядело не как объятие. Иногда оно выглядело как раненый арбитр у двери: мантия натянута, плечо в крови, а он всё-таки держит себя на месте.

Дриан повернулся ко мне, старый и сухой. Почти бесцветный на фоне серого архива. И почему-то именно сейчас страшнее, чем с конструктом за спиной.

— Госпожа адвокат, — произнёс он. — Минута пошла.

Минута, как выяснилось, была очень неудачной единицей измерения.

Слишком длинная, если ждёшь удара. Слишком короткая, если ждёшь правды.

И совершенно неприличная, если рядом стоит раненый лорд-арбитр, в коридоре стража требует прохода в хранилище, а нотариус предлагает тебе моральную экспертизу с доставкой на место происшествия.

Я держала свиток обеими руками. Печать сидела на верхнем крае и больше не спорила. И это беспокоило. Печать, которая не спорит — это протокол перед катастрофой.

Дриан Эйт-Мэррус стоял напротив меня. Уже не свободный, ещё не пойманный, промежуточный. Самое неприятное процессуальное состояние: когда человек уже почти доказательство, но ещё успевает говорить.

— Род живёт триста лет, — произнёс Дриан. — Носитель — сорок.

Маркеран не пошевелился. Но мантия у двери стала тяжелее.

Я чувствовала это кожей, хотя смотреть на него не позволяла себе. Если посмотрю — начну думать о крови на его рукаве. Если начну думать о крови — полезу помогать. Если полезу помогать — Дриан выиграет эти жалкие шестьдесят секунд.

Ненавижу, когда у противника есть тайминг.

— Пункт двадцать один-четыре, — продолжил Дриан, — санитария. Если носитель не дотягивает, его меняют, чтобы род не упал.

— Санитария, — повторила я.

Слово было мерзкое именно потому, что звучало негромко и некроваво. В документах мерзость редко называли «убить». Ей подбирали чистые слова: оптимизация, урегулирование, перераспределение риска. И, видимо, «санитария».

Параграф бы побрал такую заботу вместе с приложениями.

— Я защищаю семь поколений, — сказал Дриан. — Вы — одну женщину. Скажите, что моя работа хуже вашей.

Вот он, иск, аккуратно поданный в мою сторону вместо угрозы и оправдания. С требованием признать: разница между нами была не в методе, а в масштабе.

Я могла ответить сразу, и очень хотелось.

Внутри даже поднялась привычная, бодрая, мерзко-деловая я из прошлой жизни: сейчас мы возьмём эту формулировку, разрежем её по основанию, цели, средствам, соразмерности и вежливо размажем истца по процессуальному полу.

Удобная женщина: с ней легко выигрывать споры и трудно смотреть в зеркало.