Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 102 – Тая Подлунная

Пластина дрогнула.

— Я Старший толкователь, — сказала я.

Голос сорвался, плохо. Я повторила.

— Я Старший толкователь спорного договора. Открыть хранилище для защиты оригинала.

Серебряные прожилки вспыхнули не ярко, а деловито.

Вот это я понимала. Дверь открылась. Печать прыгнула мне на манжету.

— Внутрь.

Мы вошли, и дверь закрылась за нами сама, но не полностью: щель осталась. Плохо, а времени нет.

Во внутреннем хранилище было холодно и слишком тихо, как в помещении, где документы пережили больше людей, чем обязаны помнить.

Свиток лежал в нише.

Живой брачный договор: мой юридический кошмар, моё дело, мой единственный вещественный аргумент против людей, которые считали меня заменяемой строкой.

Я подошла. Снаружи конструкт ударил во вторую дверь. Ещё ближе.

Серебро пластины звякнуло. Печать зашипела.

— Бери.

Я протянула руки. Свиток открыл глаз на этот раз не притворяясь.

Смотрел прямо. Документы вообще не должны смотреть с таким ожиданием. Это портит рабочую дистанцию.

— Не время, — сказала я ему. — У нас выемка с применением грубой силы.

Край пергамента дрогнул. Если это была обида, пусть выскажет её после выживания.

Свиток оказался теплее, чем раньше. И тяжелее. Или это руки наконец поняли, что держат не бумагу.

Я прижала его к груди как своё доказательство. Снаружи вторая дверь треснула. Печать сорвалась с манжеты и встала на край свитка.

— Я кусну первого, кто войдёт.

— Если это конструкт?

— Особенно если конструкт.

— Если Дриан?

Печать щёлкнула медленно зубцами.

— Тогда сначала послушаем, как он врёт.

Вторая дверь ударилась внутрь и не открылась, но серебряные прожилки по пластине погасли на треть. Ещё удар — и щель стала шире.

Я отступила к дальней стене, свиток прижат к груди, Печать на нём, сердце где-то в горле, где ему юридически не полагалось находиться.

На третьем ударе дверь не сломалась. Она открылась от формулы, произнесённой снаружи ровно, тихо, без нажима, архивным голосом.

Конструкт первым не вошёл. Он стоял за спиной человека, как инструмент, который уже выполнил черновую работу и теперь ждёт правки.

В дверях внутреннего хранилища стоял Дриан Эйт-Мэррус: аккуратный, сухой, серый, совершенно не похожий на человека, который только что атаковал аббатство через чужие руки.

Как документ, который слишком долго лежал в правильной папке и научился считать себя законом.

Конструкт вошёл следом. Серебряная пластина за ними закрылась сама, тихо и почти вежливо, как всякая хорошая ловушка, которая не любит сквозняков и свидетелей.

Он посмотрел мимо Печати — на меня.

— Леди Лидская, — сказал Дриан. — Вот теперь мы можем говорить без посредников.

Посредников, по мнению Дриана, в комнате не осталось.

Это было интересное заявление для человека, у которого за спиной стоял высокий молчаливый конструкт с пальцами, рассчитанными не на каллиграфию, а на демонтаж живых препятствий.

У Дриана была удобная арифметика: свой инструмент посредником не считается. Это уже часть руки, только железная и с правом ломать двери.

Почти как перо. Только перо обычно не проламывало двери.

Я прижала свиток к груди так плотно, что край футляра впился в ребро.

Печать прижалась к свитку всем телом и не щёлкала. Значит, в деле появился пункт, по которому даже она не хочет давать устное заключение до изучения материалов.