Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 95 – Александр Витальиев

— Советник. Я не уйду, пока вы не откроете ящик и не сличите почерк. У меня есть время. У детей — нет.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нем ломается то, что он строил десять лет. Учитель, наставник, человек, который когда-то верил в меня, — все это трескалось по шву, и наружу лезло настоящее: мелкий чиновник, который торговал детьми, чтобы сохранить кабинет.

— Ларс, — сказал он наконец. — Запишите, что я добровольно предъявляю реестр для сличения.

Ларс обмакнул перо. Рука шла ровно, и я поняла: он ждал этой фразы полгода.

Маркус открыл верхний ящик. Внутри лежала серая папка, он положил ее на стол с таким видом, будто хоронил кого-то. Я наклонилась, положила рядом серебряную пластинку и отступила на шаг.

— Сличите. Вслух.

Он взял пластинку, поднес к свету. Почерк один и тот же: округлые буквы, хвостик у «д», крючок у «т». Маркус читал имена, с каждым именем голос становился тоньше, лицо серее. На одиннадцатом имени — еловая ветвь, звезда, три точки — у него дрогнули пальцы. Узнал узор. Тот самый, что совпадает с ожогом Олли.

— Довольно, — сказал он и закрыл папку.

— Нет, — сказала я. — Ларс, запишите: советник Маркус Дейн опознал почерк и отказался оспаривать подлинность реестра. Роан, вы слышали?

— Слышал. И запомнил.

Маркус посмотрел на него, потом на меня, потом на Тису у двери. Девочка не отвела взгляда. Он сжал губы, встал из-за стола и подошел к окну. За стеклом висел мокрый снег.

— Чего вы хотите? — спросил тихо.

— Имена. Браслеты. Расписку прежнего смотрителя. И публичного признания при королевском наблюдателе, что продажа детей была. Больше ничего.

Он долго молчал. Потом повернулся, и я увидела в его глазах то, что видела только раз — когда он впервые подписывал мне свидетельство об ученичестве. Смирение, которое стоило ему дороже всех кабинетов.

— Послезавтра. Наблюдатель приедет послезавтра. Я буду ждать вас здесь, в девять утра, при полном составе палаты. Принесите браслеты.

Я кивнула. Роан поднял с пола саквояж, и наши пальцы на ручке встретились на секунду. Он не сжал. Просто задержал, и я не отняла руку.

— Идем, — сказала я Тисе. — Домой.

Засов лязгнул за нашей спиной. Я перехватила саквояж поудобнее и почувствовала сквозь кожу холод серебряной пластинки. Тиса шла рядом, не поднимая головы, и я видела, как у нее дрожат пальцы — не от холода, от ярости. Жилет она подобрала с пола и накинула на плечи прямо в коридоре, даже не застегнув. Пусть злится. Злость сейчас честнее слез.

У выхода из палаты нас ждал Ларс. Стоял у двери, прижимая к груди папку с протоколом, вид у него был такой, будто он сам не понял, что только что произошло. Я остановилась.

— Ларс. Вы занесете запись о сличении в реестр палаты до вечера. Не позже.

Он кивнул, и я увидела, как у него дрогнули губы. Не от страха. От того, что впервые за долгую службу он сделал запись, которую не стыдно показать матери.

— Занесу. Илана… простите. Я знал, что реестр существует. Не знал, что в нем.

— Теперь знаете. Этого достаточно.

На крыльце пахло мокрым снегом и навозом с соседней улицы. Тиса поежилась, я накинула ей на голову свой платок. Мы пошли к приюту пешком, потому что извозчик в такую погоду стоил дороже обеда, а у нас дома ждал обед без хлеба.

Дорога шла через нижний город. Я считала не лавки, а свои шаги и думала о том, что послезавтра в девять утра мне снова придется сидеть напротив Маркуса. Только теперь за его спиной будет стоять королевский наблюдатель, и слова мои будут не жалобой, а обвинением. Мысль была холодная и ясная, как вода в колодце.