Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 40 – Александр Витальиев

Я подлила ему кипятку, и пар пошел между нами, как белая честная граница. Роан сел напротив и не произнес ни слова, но я видела, как его рука легла на стол рядом с моей, и не убрал, и я позволила себе на минуту поверить, что в этом доме впервые за долгое время есть кто-то, кто молча стоит на моей стороне. Ларс Вельт выводил первую строку, и я впервые за месяц не чувствовала себя одной.

Я считала ложки в ящике, когда услышала, как Ларс Вельт перестал писать. Не подняла головы, потому что знала, что он сейчас скажет, и хотела, чтобы эти слова упали в тишину, а не в мою протянутую ладонь.

Целительница Илана Форд, ваша лицензия приостановлена решением палаты от третьего дня сего месяца. Любое лечение, даже перевязка, даже отвар, считается нарушением клятвы. Я обязан составить протокол.

Я положила ложку обратно в ящик и закрыла его обеими руками, чтобы он не видел, как дрогнули пальцы. Марта у печки перестала мешать суп, и деревянная ложка замерла в ее кулаке. Роан не двинулся с места, только чуть сильнее сжал край чернильницы, и я услышала, как стукнуло стекло о дерево. Я подняла голову и посмотрела на Ларса так, как целитель смотрит на рану, которую ему показывают против воли.

Ларс. Вы прочитали четыре письма. Вы видели, что мое увольнение подписано человеком, который потом приписал к нему свою фамилию. Вы держали в руках копию, в которой изменена дата. Скажите мне, что именно вы запишете в протокол: что я нарушила клятву, или что палата нарушила закон, вышвырнув меня на улицу без печати?

У него на скулах выступил румянец, и я поняла, что он не спал эту ночь. Не от страха, от совести. Чиновник с недавним шрамом и слишком чистыми ногтями, которого послали закрыть чужой дом, а он сидит за чужим столом и видит, как на этом столе лежат документы, против которых его предписание не стоит ничего.

Я запишу, что вы получили предписание, отозвались на него лично и предъявили четыре документа, которые вызывают сомнение в законности увольнения, сказал он и сам испугался собственных слов.

Роан подвинул к нему чистый лист и подал перо. Ларс взял его, и я увидела, как перо пошло по бумаге сначала неровно, потом ровнее. Я встала, потому что не могла сидеть, пока чужой человек решает мою судьбу, и подошла к печке, где Марта держала ложку на весу. Марта, суп сейчас скиснет. Она кивнула и начала мешать, но глаза у нее были мокрые, и она не прятала это от меня.

Я обернулась к столу и увидела, что Роан сидит так близко к Ларсу, что его плечо почти касается чужого плеча. Я знала, что он делает. Он не защищал меня, он молча показывал чиновнику, что в этом доме за столом сидит не одна целительница без печати, а бывший инспектор короны, который добровольно отдал свою печать за чужого ребенка. Роан смотрел на Ларса, и Ларс это видел, и я впервые поняла, как тяжело быть человеком, который только что расписался в собственной честности.

Ларс Вельт, сказала я, не повышая голоса. Вы сейчас пишете не для Маркуса Дейна. Вы пишете для того чиновника, которым хотите быть через двадцать лет. Если вы закроете глаза сегодня, эта подпись ляжет вам на совесть, как ожог, и никакая мазь не снимет.

Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что видела только у пациентов перед обмороком: страх и облегчение одновременно. Он дописал последнюю строку, положил перо и посмотрел на меня, и я поняла, что он сделал свой выбор.